Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 54)

С вершины горы Св. Николая мы любовались чудесным видом на Долину роз, всю усеянную плантациями этих прекрасных благоуханных цветов, из которых жители долины добывали драгоценное розовое масло. Вдали виден был Казанлык, а прямо внизу, у подошвы горы, приютилась деревня Шипка, близ которой расположился биваком отряд генерала Гурко. Величавая красота природы вполне согласовалась с нашим радостным истинно праздничным настроением, но оно вскоре было нарушено картиной неслыханного зверства. На тех местах, где атаковали стрелки отряда генерала Гурко и где наша левая колонна, наткнувшись 5 июля на превосходные силы противника, должна была отступить после кровопролитного боя, мы нашли обезображенные трупы наших злополучных боевых товарищей. Почти у всех турки обрубили руки или пальцы; на груди и животе многих живьем замученных страдальцев турецкие изуверы вырезывали подобие креста и сдирали кожу. Отрезанные головы принявших мученическую смерть за великое дело освобождения были в стороне сложены в потрясающую душу пирамиду. Среди этой разлагающейся массы кощунственно брошенных останков я узнал голову командира пластунов капитана Баштанного, с которым я был в бою 15 июня, при занятии Систовских высот, во время переправы. Невыносимо тяжело и грустно было смотреть на подобные злодеяния варварства и мусульманского фанатизма, рядом с которыми еще возвышеннее и прекраснее казались исполненные глубокого человеческого чувства и христианского смирения поступки нашего чудо-богатыря солдата по отношению к своему побежденному врагу.

Некоторое время спустя после занятия нашим отрядом горы Св. Николая мы заметили несколько человек, пробиравшихся по тропинке с южной стороны горы. Они шли медленно, крадучись, часто останавливаясь и подозрительно разглядывая. Это были наши из отряда генерала Гурко. Мы им стали подавать голос и махали платками, но они продолжали соблюдать прежнюю осторожность. Зато нужно было посмотреть, какова была их беспредельная радость, когда мы послали к ним навстречу одного из своих солдатиков. И было чему обрадоваться: эти герои, ничего не зная о прибыли нашего отряда и, следовательно, ежеминутно рискуя попасть в руки турок, шли подбирать своих раненых товарищей из стрелков отряда генерала Гурко, которые на самом деле так же точно уже были зверски замучены и обезображены, как и раненые нашей левой колонны. Наткнись эти великодушные храбрецы на турок, их, наверное, постигла бы та же страшная участь, и на верхушке сложенной руками извергов пирамиды появилось бы несколько новых отрезанных голов.

Под руководством адъютанта великого князя капитана Ласковского я и один офицер Орловского полка, фамилию которого, к сожалению, не помню (это был очень дельный и полезный офицер в нашем отряде), отправились осматривать местность с той целью, чтобы на случай внезапного наступления турок приспособить занятые нами укрепления для нашей обороны, возвести, буде понадобятся, новые прикрытия, сделать засеки и волчьи ямы, одним словом, увеличить средства защиты перевала. Я ночевал в турецкой казарменной постройке. На Шипкинских высотах стояла такая холодная ночь, что я, будучи совершенно налегке, в одной только венгерке без плаща, до того продрог, что даже покрылся вытащенной из какого-то хлама грязной рогожей и был наказан за это. Ночью на меня во множестве напали известного рода военно-походные насекомые; но зато мне было теплее, и я заснул как убитый.

7 июля генералы Гурко и Святополк-Мирский вместе объезжали позиции, причем первый обратил внимание английского корреспондента на обезображенные трупы наших убитых и раненых. Корреспондент обещал о совершенных зверствах сообщить через свою газету Англии, этой высококультурной союзнице Турции. Когда всё понемногу успокоилось после боевых тревог предшествующих дней и Орловские роты дружно принялись укреплять гору Св. Николая и прочие важнейшие пункты занятых позиций, вдруг распространился слух, что неприятель из Карлова и Калофера собирается атаковать Шипку. Генерал Скобелев поспешил сделать соответственные распоряжения о занятии траншей. В случае слишком значительного перевеса турецких сил решено было с непрерывным боем отступать от одного укрепления к другому, окончательно сосредоточиться у круглой батареи с пороховым погребом и на этой позиции защищаться до последнего солдата. «Если же и тут последует неудача, — сказал Скобелев, — я сам лично взорву пороховой погреб». Но слухи не оправдались, турки не наступали; по крайней мере, нас никто не беспокоил, хотя болгары продолжали положительно утверждать, что неприятель был где-то довольно близко, но не посмел нас атаковать и ушел обратно в Калофер и Карлово.

Вскоре мне пришлось расстаться с Шипкой, и, признаюсь, это было бы для меня далеко не легким делом, если бы я не имел счастия состоять ординарцем августейшего главнокомандующего. Получив конверт от князя Святополк-Мирского, я отправился в главную квартиру, в Тырново. Через несколько дней стали приводить в Тырново пленных, взятых на Шипке. Оказалось, что турецкие войска, выдержав две атаки наших отрядов, не решились далее вести бой на двух фронтах. Турки для выигрыша времени послали к генералу Гурко предложение о сдаче, сами же, бросив свою артиллерию, вразброд, небольшими партиями ушли в горы. Из них многие, мучимые голодом, добровольно приходили к нашим и просились в плен; других приводили болгары и даже болгарки, которые таким образом, отправляясь в лес за грибами, находили вместо грибов бывших защитников Шипки. Один из добровольно явившихся турок был добрый семидесятилетний старик. На вопрос его высочества главнокомандующего, зачем он предпочел очутиться в плену, старик отвечал, что еще в 1828 г. он был у нас в плену[445]. Тогда его послали в Харьков, где ему жилось отлично. Во время Крымской кампании[446] он опять попался в плен, и его отправили в Киев, где ему жилось еще лучше; поэтому теперь он почел нужным добровольно явиться и просить, чтобы его опять отправили в Киев, который ему очень полюбился. На следующий день, в послеобеденное время, опять привели партию пленных; из них больше всего обратили на себя внимание молодой красавец поручик, мулла и старик майор, тоже лет около семидесяти, если не больше. После опроса красавец поручик заявил, что он знает главнокомандующего.

— Почему ты меня знаешь? — спросил поручика его высочество.

— Когда ваше высочество во время путешествия своего на восток были в гостях у нашего султана, — отвечал поручик, — я был во дворце в почетном карауле; но тогда я вашего лица не видел, так как нам запрещено смотреть на таких высоких особ.

Старичок майор от усталости едва держался на ногах и попросил позволения сесть. Его высочество милостиво дозволил и спросил, не желает ли он поесть. Получив утвердительный ответ, его высочество поручил генералу Галлу[447] сделать распоряжение о том, чтобы накормить пленных. Генерал Галл повел их в столовую палатку, где им подали разных закусок и вина. Мулла и поручик с жадностью принялись за еду, а старичок майор, схватив бутылку красного вина, стал усердно потягивать прямо из горлышка и, разумеется, скоро охмелел. Поставив бутылку у своих ног, он увлекся рассказами про войну. Один из моих товарищей, поручик Дерфельден (Христофор)[448], незаметно убрал бутылку. И велико же было горе старичка майора, когда он заметил похищение своей драгоценности. Он обвел глазами всех присутствующих и прямо указал на Дерфельдена. Старичок становился все забавнее.

— Ты — вор! — обратился он к похитителю. — Ты украл у меня бутылку, которую мне пожаловал мой теперешний властелин. Нехорошо! Если хочешь выпить, пойди к нему и попроси: он добр и прикажет дать тебе вина.

Но хмель брал свое, и старик опять увлекся своими рассказами, пока не увидал своей бутылки на прежнем месте. Тут он вне себя от большой радости схватил ее обеими руками и тянул из нее до самого донышка. Потом, отыскав совершенно помутившимися глазами Дерфельдена, он передал ему бутылку и назидательно сказал: «Вот тебе в благодарность за то, что ты послушался своей совести и отдал мне мою бутылку». Дерфельден насилу отделался от пьяного старичка и его бутылки. В моей памяти хорошо сохранились эти подробности забавных приключений с тырновскими пленными, и я не без умысла теперь вспомнил о них. Они убедительно свидетельствуют, насколько добросердечен русский человек даже по отношению к своим врагам. В этом случае, как всегда во множестве других, его высочество вмещал в своей высокой и светлой душе лучшие коренные наклонности и побуждения русского народа и нашего православного доблестного воинства.

На позициях ли или в главной квартире к пленным туркам относились с одинаковым великодушием; и даже возмутительнейшие зверства, совершенные турками на Шипке и под Телишем[449], не в состоянии были заставить нашего воина позабыть русскую пословицу, что «лежачего не бьют». Глубокий смысл этой пословицы помогает нам после кровопролитных битв продолжать дело мирного нравственного завоевания. Но возвратимся к нашим воспоминаниям.

В главную квартиру приехал ординарец с известием о нашей второй неудачной попытке взять Плевну[450]. Наши потери произвели на всех тяжелое впечатление, но никто этому печальному событию тогда не придавал того значения, какое оно имело в действительности, как оказалось впоследствии. Главнокомандующий потребовал меня к себе и, вверив мне пакет, объяснил следующее: «Поезжай с этим письменным приказом к генералу Гурко, а на словах передай, что если будет возможно, то пусть наводит страх по ту сторону Балкан; если нет, то пусть перейдет на северную сторону, и, удерживая проходы между Хаинкиоем и Шипкой, поступит под начальство генерала Радецкого. У нас новая неудача под Плевной. Доверяемый тебе конверт весьма важен и никаким образом не должен попасть в руки неприятеля. Трудно сказать, где именно теперь находится генерал Гурко: за Малыми Балканами или не доходя до них. Командировка очень важная и опасная. Я пошлю еще с дубликатом Чайковского (состоявшего при начальнике штаба офицера Ямбургского уланского полка[451]) через Хаинкиой, а ты поезжай через Шипку».