Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 46)

После того как освободительные войска ступили на нашу землю и наш народ стал участвовать в управлении страной, меня постоянно волновал вопрос о плохом отношении к турецкому населению. За полтора года я несколько раз вступал в конфликты с болгарскими ополченцами, болгарскими чиновниками и крестьянами, защищая невинных турок. Когда я был в Тырново 17, 18, 19 и 20 января 1878 г., то наблюдал в одном постоялом дворе несколько сотен турецких пленных, охраняемых нашими ополченцами. Среди них был и один мусульманский священник, который, увидев, что я смотрю с любопытством и сочувствием, обратился ко мне по-турецки, попросив сказать охраняющему ополченцу вернуть небольшую книжку, которую тот взял по дороге: «Господин, были бы деньги, я бы не просил, может быть, они нужны и ему, но что он будет делать со святой книгой; она для меня дорога, а для него ничего не значит». Услышав эти слова, сказанные смиренным, но симпатичным тоном, я инстинктивно разволновался и, недолго думая, у меня и мысли не промелькнуло, что обтрепанный, запыленный и загорелый ветеран может мне отвесить пинок или осыпать грубой руганью, я строго направился к нему со следующими словами: «А это не твой ли грех, что ты взял его Коран? Ты умеешь читать по-турецки? Быстро отдай ему книгу!»… Ополченец строго посмотрел на меня, немного удивился моей дерзости или моему нахальству и вытащил из-под шинели маленькую, переплетенную хорошей кожей и с позолоченной турецкой надписью книжку. Отдал ее священнику и посмотрел на меня надменно. Я понял, что его совесть очистилась и что он задумал новую дерзость, которая может плохо на мне сказаться, потому поспешил удалиться от него. Священник тронулся следом за мной и стал высказывать мне свою благодарность и благословение. Около меня скопились и другие пленные. Ополченец, который сначала взял и после вернул Коран, смотрел на меня издалека. В это время на постоялый двор вошел офицер, и охранники испугались. Пленники продолжали мне жаловаться, что их недостаточно кормили и что несколько их товарищей, которые не могли идти с дружиной, погибли по дороге… «Лишь бы дальше нас вели московиты, они добрее». Офицер по-русски спросил меня, что говорят пленные, и я ему ответил. Он покачал головой и ничего не сказал. Я обратился к нему: «Невозможно ли помочь этим людям? Они уже безвредны». Но офицер удивился моему заступничеству, но не сделал мне замечания, что я сую нос в чужое дело. Напротив, он ответил мне: «Да, посмотрим, как улучшить их положение».

Через три месяца после этого, когда я приехал в Пловдив из Копривштицы, то увидел сцену, которая меня потрясла. Группа турецких женщин и детей шла по улице и плакала. Стражник, чтобы утихомирить их, начал бить их кулаками. Я вмешался. Подбежало несколько стражников, они принялись меня бранить так, что я посчитал нужным убежать; но в моей душе осталось впечатление, что новое управление не столь идеально, как я воображал. Несколько подобных сцен грубого обращения меня привели к мысли, что значительная часть жалоб не была безосновательной.

Из-за того ли, что я не видел самые последние турецкие злодеяния, или из-за того, что я находился под влиянием английской печати, но в то время мое мнение о притеснениях турок коренным образом отличалось не только от мнения простого народа, но и большинства наших образованных соплеменников. Статья по этому вопросу, отправленная из Пазарджика в газету «Марица», привела лишь к весьма сварливому замечанию в этой газете в качестве объяснения, почему статью не обнародовали. Однако я продолжал и в Пазарджике, и в Пловдиве заступаться за турецкое население, каждый раз, когда видел, что в отношении него вершится какая-либо неправда. Эта слабость меня не покинула и во время Балканской войны[404], когда в своих частных письмах соответствующим министрам я настаивал на наказании всех тех негодяев, которые своими разбойничьими инстинктами опозорили имя болгарина.

Гимнастические общества, пустившие свои ростки почти незаметным образом, с каждым днем развивались и расширялись по всей области. Когда же центральная власть, особенно генерал-губернатор Восточной Румелии генерал Столыпин, начала им покровительствовать и поощрять своими официальными действиями и распоряжениями, они стали казаться обязательными. Административные и окружные власти, еще недавно боявшиеся быть скомпрометированными, если станут явно помогать их развитию, стали соревноваться, кто окажет большую помощь. Поскольку гимнастические общества являлись плодом Берлинского договора, отделившего Южную Болгарию от Северной, множество умеренных болгар смотрели на них как на дружины бунтовщиков, готовящие противопоставить себя всей Европе, включая и Россию, подписавшую Берлинский договор и уже не желающую втягиваться в новую европейскую войну против страшной коалиции всех европейских государств. Нет сомнений, что при таком взгляде на гимнастические общества их основание и развитие было настоящим авантюризмом, но так, как они оформились, и при той цели, которую они себе ставили, они стали благородным средством защиты страны от новых потрясений. И когда генерал Столыпин взял их под свое покровительство, они перестали быть тайными карбонарскими обществами, готовящими бунт внутри страны или вне ее, а превратились в народную гвардию, целью которой являлась защита страны от внешнего нападения. То, что они послужили и во благо фактического изменения Берлинского договора, это неоспоримый факт, но последнее произошло благодаря тактичному руководству делами в области.

Дабы поощрить не только болгарскую молодежь, но и русских офицеров, участвовавших в обучении гимнастов, генерал Столыпин объявил, что желает видеть на маневрах под Пазарджиком всех гимнастов округа вместе с их учителями — взводными, ротными и дружинными командирами. В определенный день генерал Столыпин, сопровождаемый штабом 9-го корпуса, оказался на маневрах, которые представляли собой любопытное зрелище. Не могу точно определить число явившихся гимнастов, но их было между тремя и четырьмя тысячами человек. Все — в своих народных костюмах, но усердие, которое они продемонстрировали, было не меньшим, чем у настоящих солдат. Они были вооружены старыми ружьями. Поскольку при поступлении в гимнастические общества не проходят никакого медицинского осмотра, то некоторые из гимнастов имели слабое телосложение, внутренние недуги, которые при обыкновенном обучении в городе или в селе не проявлялись, но тут на маневрах при усиленной маршировке и беге к определенным для нападения позициям они выявились и привели к печальным последствиям. Я стоял близко к штабу и мог наблюдать все массовые движения гимнастов. Когда после нескольких дружинных движений был дан приказ бежать, несколько человек из гимнастов упали на вспаханные, но не засеянные поля. Сразу же к ним отправилась медицинская помощь, но двух из упавших уже нельзя было привести в сознание.

В Пловдиве, где заседала международная комиссия по выработке Органического устава и где возникла свора чуждых элементов, настроенных враждебно к болгарскому делу, разнесся слух, что на маневрах умерло около сотни человек, и это не от чрезмерного бега, а от неумения стрелять. После того должны были пройти маневры и в Пловдиве, чтобы убедить иностранцев, что гимнастические общества — свободная, но серьезная организация, которая может спасти страну от нашествия извне. Если оставить в стороне оба несчастных случаях, то пазарджикские маневры вышли удачными. Они показали самому населению, что оно может создать серьезную военную силу. До того гимнасты знали лишь, что тут и там обучаются какие-то люди, но когда они увидели, что только пазарджикский округ в первый раз без какого-либо принуждения смог дать около четырех тысяч вооруженных и обученных резервистов, в них укрепилось убеждение, что они — сила, что они уже не та невооруженная масса, которая бежала в Средну-Гору во время восстания.

Чтобы еще больше усилить их веру в собственные силы, русские офицеры им сообщили, что они не будут брошены одни. Сам генерал Скобелев после маневров в Сливене, в которых участвовали и гимнастические общества, публично сказал, что, если на них нападут, пусть знают, что увидят его в своих рядах. Даже генерал Столыпин, хотя и не так явно, поскольку являлся и ответственным политическим лицом — генерал-губернатором Восточной Румелии, заявил во всеуслышание: «Судьба вашей страны находится в ваших руках. Мы вам дали винтовки и патроны, обучили вас с ними обращаться, сейчас их оставляем в ваше пользование. Когда турки увидят, что вы настроены умереть, они не посмеют на вас напасть». И сколь ближе был уход русских войск из нашей страны, столь больше становилось беспокойство болгар, и столь интенсивней — деятельность русских офицеров. Берлинский договор сделал из Южной Болгарии турецкий вилайет, и европейская комиссия, приехавшая в Пловдив для выработки Органического устава для новой области, в первое время делала все, чтобы подвести болгар к мысли, что Европа действительно готовит им турецкий режим, подобный прежнему. Изменения, которые позже произошли в психологии и деятельности европейской комиссии, не могли успокоить болгарское население и вселить в него уверенность, что возвращение прежнего порядка вещей невозможно. Должен был появиться настоящий политический мессия, каким стал генерал Обручев[405], чтобы посеять успокоение в испуганных и в то же время обозленных болгар.