Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 48)

У нас были и другие вопросы, которые следовало поднять, и другие жалобы, которые следовало изложить, но убедительные и резкие ответы царского посланника у нас отняли охоту к этому, и мы стали смотреть друг на друга, не пора ли положить конец разговору. Но генерал Обручев не хотел, чтобы что-то осталось неразъясненным, и сам затронул еще одну проблему: «Не буду отрицать, что в отношении вас произошла большая несправедливость, так же как и в отношении нас, но это не повод отчаиваться. Эту несправедливость можно преодолеть чуть большим трудом и политическим благоразумием с вашей стороны. Не следует забывать, что ваша будущая деятельность будет сопровождаться симпатиями ваших освободителей. Знаю, что вам неприятно, когда ставятся на равных с болгарским языком турецкий и греческий, но эти неприятности загладятся при практическом приложении постановлений. Избегайте насилия и пристрастия. Другое упростится вашим громадным большинством. Постоянный комитет, без которого ваш генерал-губернатор, не может ничего сделать, в большинстве своем будет на вашей стороне».

После этого царский посланник спросил нас о еще одном-двух мелких вопросах и обратился к полковнику Шепелеву, как будто спрашивая его: «Есть ли еще что-то недосказанное?» Последний легонько покачал головой, и генерал вышел. Вышли после него и мы, чтобы проводить его к церковным воротам.

Я предполагаю, что познания, которыми обладал в таком обилии царский посланник, не только относительно Органического устава, но и положения в стране, в значительной степени — заслуга полковника Шепелева. Последний был человеком интеллигентным, с приятным характером, рожденный быть скорее государственным деятелем, чем военным. Он хорошо владел не только французским, но и английским, и немецким языками. Я познакомился с ним, когда он был пловдивским губернатором. Он совершил несколько путешествий, чтобы познакомиться с губернией. Приехал и в Копривштицу, куда я отправился, чтобы провести отпуск. Он путешествовал со своей супругой и пловдивским окружным начальником, офицером гвардии, каковыми были почти все окружные начальники. Я познакомился с ними, и трое на меня произвели совсем разное впечатление. Госпожа Шепелева была сухой, нежной и очень избалованной женщиной. Она путешествовала просто для развлечения. Окружной начальник путешествовал по должности. Полковник Шепелев интересовался всем, даже бытом населения. Держался снисходительно и учтиво со всеми. Я познакомился с ним, и он произвел очень приятное впечатление. Он пригласил меня на частную беседу и расспросил о многих болгарских делах. Сообщил мне, что в своем путешествии нигде не встречал греческое население, о котором так много говорили в Европе. Кроме нескольких цинцаров[408], все сельское население — болгарское.

Он провел в Копривштице один день и одну ночь. Когда он собрался уезжать, я был приглашен его проводить и отправился на вершины Стрелчи. Там я заметил, что губернатора сопровождает и овчехолмский начальник Шишеджиев. Когда мы уселись на одном высоком месте и стали рассматривать долину Марицы и Родопские горы, представлявшие собой чудесный вид, встал вопрос о характере болгарского населения. Шишеджиев как болгарин и бывший учитель, а сейчас — околийский начальник претендовал на то, что хорошо знает его. На этом великолепном и поэтичном фоне начался крайне прозаичный и даже неприятный разговор. Шишеджиев с большой самоуверенностью и свободой поддержал перед своим начальством мнение, что болгарин еще не готов к свободному и полностью гуманному управлению. В своей административной практике он убедился, что не нужно отказываться от употребления палки. В подтверждение своему тезису он приводил примеры, весьма хитро выбранные и применимые ко всем народам. «Как вы отправите в тюрьму простака, едва понимающего, что он делает? Этим вы наказываете не его, а его невинное семейство, которое лишается на это время своего хлеба насущного. Ударьте его 19 и 6, тогда он догадается, что наказан, и после того начнет лучше работать».

Меня возмутил этот цинизм, и я высказал негодование этими проповедями из уст официального лица. «Мне кажется, — сказал я со злостью, — что турки были столь же правы, сколь и господин Шишеджиев, когда делили население на гяуров и правоверных, первые из которых заслуживали дубину, а вторые — снисхождения к их преступлениям. Если необходимо допускать розги как законное наказание, то стоит их применять не только к селянам, которых господин Шишеджиев считает простаками, но и к гражданам вместе с окружными и околийскими начальниками. Особенно это наказание следовало бы применять к тем администраторам, которые им пользуются без разбору, что даже превзошли в этом и турок». Околийский начальник Шишеджиев, о котором в Копривштице говорили, что он заставлял стражников бить крестьян, принял эти слова на свой счет и начал защищаться, рассказывая забавные случаи. Окружной начальник его поддерживал в некоторых случаях, а полковник Шепелев принял мою сторону и тем придал спору более мирный характер. Госпожа Шепелева ужасалась, слушая, что бывали крестьяне, забитые до полусмерти. Она в какой-то момент повернулась к мужу и заметила, что недостаточно не одобрять такое наказание — его надо запретить. Этим закончился наш неприятный спор. Мы пожелали гостям счастливого пути, и они отправились в Стрелчу, ютившуюся внизу между лесистыми вершинами.

С тех пор мы с полковником Шепелевым стали не просто знакомыми, а друзьями. Каждый раз, как встретимся, он меня останавливал и расспрашивал о наших делах. Последний раз я его видел, когда он был кем-то вроде советника князя Александра Баттенберга. Я уже являлся депутатом Областного собрания Восточной Румелии. Он ехал через Пловдив в Россию. Он очень похвально отозвался о первых шагах восточнорумелийского населения при новом режиме. Из намеков и косвенных суждений я понял, что он не доволен поведением князя Александра. Шепелев высказал опасение, что новый князь ударится в крайности. Последовавшие события мне дали возможность понять точный смысл его слов[409].

Объезд генералом Обручевым области, его объяснения царского манифеста и его личные связи внесли успокоение не только в широкие массы населения, но и в те круги, которые считались крайними и непримиримыми с положением, созданным Берлинским договором и международной комиссией. Эти круги являлись руководителями гимнастических обществ, представлявших собой организованную часть народа. Их сила проявилась на первом, неофициальном областном собрании, проходившем в Сливене. Оно длилось почти всю неделю, и в нем приняли участие делегаты от всех околий Южной Болгарии. Я был единственным представителем пазарджикской околии. Сливен был выбран как чисто болгарский город, удаленный от иностранных интриг, где патриотическое движение было очень сильным. Наши решения держались в тайне от всех, кроме русских высших кругов. Планы, которые строились там, состояли в том, что народ должен быть готов сопротивляться и с оружием в руках, если в области появятся регулярные или иррегулярные войска. По поводу этого вопроса имел место спор. Но когда из торжественно высказанной воли императора стало ясно, что не будет гарнизонов в Балканах, что внутренний порядок будет охраняться румелийской милицией и жандармерией, воинственная запальчивость ослабла, и решения сливенского областного собрания утратили свое значение.

Поездка генерала Обручева имела решающее значение для поведения русских офицеров. До той минуты была заметна какая-то разница между русскими дипломатическими представителями и русскими оккупационными властями. Множество офицеров верило, что Россия добровольно и искренне не подчинится несправедливым и унизительным для их победоносного оружия решениям Берлинского договора; но когда они услышали из уст царского посланника слова, ясные и категоричные, гласившие, что подписанное императором или его полномочными представителями свято и неизменно, они сосредоточили всю свою деятельность на подготовке болгар к новым условиям. И это получилось так удачно, что переход из одной стадии в другую произошел почти незаметно для внешнего взора, и когда в Пловдив приехал только что назначенный главный управляющий Восточной Румелией Алеко Богориди[410], все управление находилось в руках представителей местного населения, которые уже приобрели опыт во время русской оккупации. Большая часть служб была приспособлена к положениям Органического устава.

Сколь ближе становился день, когда последние остатки русских оккупационных войск тронутся в путь, столь сильнее замечалась привязанность, возникшая между обоими единоплеменными и единоверными народами. Военная жизнь везде груба. Победители горды. В эпоху освобождения болгарские города не предоставляли никаких удобств. В Пазарджике, где я продолжал учительствовать, не существовало никаких казарм или других общественных зданий, в которых помещались оккупационные войска. Потому городской совет был вынужден определить квартиры как для офицеров, так и для солдат. При таких условиях не могли не возникнуть недоразумения между хозяевами домов и живущими бесплатно квартирантами. Даже когда войска той же народности, что и население, все же их проживание в домах становится докучливым и приводит к столкновениям. Я сам жил на квартире (конечно, платя за наем) и имел прекрасную возможность наблюдать, что происходит в соседних домах. К моему большому удивлению, я не заметил насильственных действий с одной стороны или противодействия — с другой. Русские офицеры в целом были очень учтивы, а солдаты — исключительно услужливы. За несколько месяцев они стали частью семей и делали почти все работы по дому, которые им поручали хозяева домов: кололи дрова, мели, носили воду и пр. Но если сегодня разместить болгарские войска в домах какого бы то ни было города, взаимные раздоры и обвинения будут большими, за значительно меньшее время населению это надоест, и оно выдохнет, когда войска уйдут. Я ожидал, что жители Пазарджика хорошо проводят своих долгих гостей, но одновременно и обрадуются, поскольку дома освободятся от солдатского опустошения. Потому я был поражен, когда заиграла музыка, забили барабаны и по широкой длинной улице начали становиться в строй солдаты и офицеры. Все ворота были раскрыты. Все домочадцы вышли проводить войска. Это были не солдаты и офицеры, пришедшие из далекой земли, а близкие люди, оставившие незабываемые воспоминания. «Прощай, Ваня». «До свидания, Пенко!» После рукопожатия — вручение букетов, горькие слезы. В конце концов была дана команда «По коням!». Тронулись бескрайние ряды. С обеих сторон улиц слышались поздравления, махали руками. Дети кричали: «Ура!» И через час город опустел и стал походить на мертвый. Все ощущали какую-то пустоту. Вместо облегчения население почувствовало тоску. Уход русских войск был уходом близких людей.