Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 50)

— Есть хочется ужасно! Прошу вас, сходите еще раз к денщику и дайте ему за кусок хлеба несколько золотых.

Я опять отправился, рассчитывая верного слугу соблазнить золотом, но моя экспедиция снова не увенчалась успехом, и я получил, несмотря на предложенные червонцы, все тот же роковой ответ, что хлеб, мол, для генерала. После этой новой неудачи пришлось терпеливо ожидать времени представления генералу. Вот, наконец, на лестнице послышались голоса и явственное приказание генерала:

— Проси приезжих.

Мы вошли в комнату и выстроились по старшинству. Генерал, никому не подавая руки, каждого из нас осмотрел с ног до головы и сказал:

— Удивляюсь, зачем его высочество прислал вас ко мне; у меня и своих есть много, управимся и без вас. А впрочем, это — его воля, поэтому будьте при мне.

Генерал поклоном дал нам знак удалиться; мы вышли и опять сели на ту же злосчастную скамейку, а денщик все еще не кончил своей возни с бутербродами, и запах свежеиспеченного хлеба так и стоял в воздухе. Вдруг до нашего слуха долетел сигнальный рожок у турок. Мы подумали, что неприятель заметил приготовления к переправе; но потом оказалось, что это был обеденный сигнал. Вот послышался скрип колес. Это везли понтоны для спуска в рукав Дуная, откуда они должны были пройти в самую реку, взять на себя десант для переправы его на турецкую сторону. Вышел генерал, мы встали и пошли за ним. За генералом тронулись откуда-то вдруг появившиеся войска. Следовали сперва берегом рукава, потом спустились вниз, перешли устланный соломой мостик, еще прошли с версту по сухому иловатому острову и очутились на берегу Дуная. Все время следования соблюдалась полная тишина без всяких разговоров и приказания отдавались шепотом. Впрочем, каждый так хорошо знал свое дело, что и без приказаний, казалось, было бы можно обойтись. Противоположный берег Дуная нам казался черною линией. Ночь была лунная, но иногда набегавшие тучки заволакивали луну, и тогда становилось темно; когда же луна опять выплывала из-за тучек, становилось так светло, что с противоположного берега турецкие часовые, казалось, не могли не заметить стоящих на берегу наших батальонов. Чтобы убедиться, насколько наши батальоны могли быть заметны туркам, я хотел отойти на расстояние, приблизительно равное ширине Дуная, но не успел я сделать около ста шагов, как батальоны мне уже казались черными кустами, тем более что левый фланг действительно примыкал к кустам, где впоследствии был устроен перевязочный пункт. Погода стояла тихая, лишь к утру посвежело. Артиллерия заняла свои места: одна часть ее стала правее сборного пункта, а другая — много левее рощи, в которой был перевязочный пункт, приблизительно против Бардина[422].

На основании сведений, добытых во время прежних рекогносцировок, расположение турецких сил, как оно потом в действительности и оказалось, предполагалось следующее: над угловой и фронтальной батареями, возведенными каждая на четыре орудия, расположен был на горе у Систова лагерь трехтысячного турецкого отряда; вдоль берега реки стояли посты; у устья ручья Текир-Дере находилась занятая пехотной частью караулка и у Бардина, восточнее Систова, — семитысячный турецкий лагерь. Тихо, без всякого шума, подошли понтоны и левыми бортами причалили к берегу. Начальник дивизии перекрестился, сказал: «С Богом» и махнул рукой. Началась переправа. Все было заранее предусмотрено, обдумано и расписано, как по нотам: каждый без суеты пошел на свое место. Люди, снимая фуражки и крестясь, стали садиться на понтоны, головная часть десанта тихо отчалила. С понятной среди подобной обстановки тревогой ожидали мы, что каждое мгновение тайна нашего смелого предприятия будет открыта неприятелем; но наши опасения были напрасны: турки спали непробудно, и первый рейс выгрузился без выстрела. Люди штыками перекололи засевшую в караулку у Текир-Дере пехотную часть, разломали эту постройку и заняли ближайшую возвышенность. Тогда только турецкие часовые догадались открыть огонь по подходящим к берегу понтонам. Поднялась тревога. Наши понтоны обратно причаливали к берегу и с новыми частями десанта опять переправлялись через реку. Систовские батареи открыли огонь, но гранаты, высоко перелетая над нами, падали в позади находящуюся глубокую лужу, со дна которой, безвредно разрываясь, подымали высокие столбы воды.

В это время стало светать, поднялся свежий ветер, взволновавший поверхность реки. Семь понтонов быстрым течением были снесены ниже устья ручья Текир-Дере к вардинскому лагерю, откуда уже поспешал к берегу поднятый тревогой неприятель, и именно к этому месту сносило наши понтоны. Издали казалось, что гребцы совсем перестали работать и не стараются пристать к берегу, а на самом деле они выбивались из сил, чтобы высадиться у Текир-Дере. Быстрое течение несло их на верную гибель: лишь только понтон подплывал к скалистому берегу, занятому турецкими таборами, раздавался ружейный залп, и понтон шел ко дну реки. Пока подходил новый понтон, турки успевали зарядить ружья, и снова раздавались залпы. Таким образом один за другим погибли семь понтонов с двумя орудиями и лошадьми, а с ними целые десятки людей, и роковое место бесплодной гибели бесследно сглаживалось набегающими волнами Дуная. Только несколько человек успели спастись вплавь. Из них я потом видел артиллериста и матроса, который, получив много огнестрельных ран, был вынесен течением на необитаемый остров, где на третий или четвертый день нашли его наши моряки едва живого от потери крови и голода. Вскоре он умер в Зимницком госпитале. С этим героем-страдальцем связано воспоминание об одном из многих высокочеловечных поступков в Бозе почившего великого освободителя Болгарии. Всем участникам последней кампании навсегда незабвенны христолюбивые подвиги царя, когда он появлялся по возможности всюду, где только страдал наш богатырь-солдат, и благодатным взором, отечески протянутой рукой облегчал тяжкие страдания множества раненых. Узнав о безнадежном положении израненного моряка, его величество навестил его в больнице, утешил страдальца своей высокой монаршей милостью и собственной рукой возложил на него знак отличия военного ордена[423]. Насколько помнится, это был первый знак, пожалованный в минувшую войну.

Перестрелка на турецком берегу все усиливалась, но я не мог по направлению огня разобрать, где находились наши, а где — турки. Поэтому я обратился за разъяснением к генералу, который отвечал:

— Сам не знаю, но пора ехать туда.

На поданный понтон вошли генералы Драгомиров и Скобелев, начальник штаба Якубовский[424], капитаны: адъютант великого князя Ласковский[425] и Сухотин, штабс-капитан Котельников[426] и я. При этом генерал Драгомиров обратился к великому князю Николаю Николаевичу Младшему со следующими словами:

— Ваше высочество, поручаю вам дальнейшие наблюдения касательно посадки людей на понтоны и их отправления.

В эту минуту артиллерийский бой был в полном разгаре, наши снаряды осыпали Систовскую батарею, которая держалась стойко и непрерывно посылала к нам ответные чугунные гостинцы. От усиленного и меткого огня систовских батарей место посадки наших войск сделалось весьма опасным; ввиду этого во избежание возможности замешательства в частях, которые впервые попадали в сферу огня, назначение великого князя руководствовать столь важным в данную минуту делом быстрой и непрерывной посадки войск на понтоны было во всех отношениях целесообразно. Присутствие сына августейшего главнокомандующего на таком жарком пункте, как место переправы, сильно ободряло и успокаивало необстрелянных солдат. В этом назначении, между прочим, сказалась военная опытность М. И. Драгомирова, глубоко понимавшего всю великость совершающегося события, равно как и вверенных ему подчиненных. Как оказалось впоследствии, нервное напряжение на месте переправы было так велико, что один из более значительных начальников подвергся душевной болезни. По нашему понтону во время переезда через реку пущено было несколько безвредных пуль, и мы благополучно пристали к берегу, возвышавшемуся глинистым отвесом, на котором стояла уже разрушенная караулка. Как только мы вошли в ущелье ручья Текир-Дере, то сразу очутились в сфере жестокого ружейного огня. Раздавались потрясающие душу ожесточенные возгласы наших и турок, но трудно было что-нибудь видеть, потому что все ущелье покрыто было рощами, садами и виноградниками, равно как и постепенно возвышающиеся над ними сжимающие его горы. Выбежавший вперед генерал [М. Д.] Скобелев быстро ориентировался и, вернувшись, сказал генералу Драгомирову:

— Ну, Михаил Иванович, поздравляю тебя с победою!

— Ты почему знаешь, разве разберешь, что они кричат? — спросил генерал Драгомиров.

— Это ничего, что они кричат вздор; люди первый раз в бою и горячатся, — заметил генерал Скобелев, — но я узнал о победе по лицам солдат.

Тогда генерал Драгомиров отдал мне свое первое приказание.

— Вернитесь на берег, — обратился он ко мне, — соберите людей, которые успели высадиться, и прямо ведите ко мне; это будет наш первый резерв, пока не восстановится общий порядок.

И действительно, по мере того как подходили понтоны, люди небольшими кучками выскакивали на берег, бежали вперед на выручку своим и, натыкаясь в кустах и виноградниках на турок, стремительно бросались в рукопашный бой. Бой шел хорошо, но разрозненно; поэтому генерал хотел иметь в своем исключительном распоряжении хотя незначительную, но нераздробленную часть, вокруг которой мог бы сосредоточиться общий резерв. Во всю прыть побежал я к берегу реки, где застал уже высадившуюся часть, около полуроты, при фельдфебеле, но без офицера. Мое приказание выстроиться было неохотно принято людьми, и они исполнили его довольно медленно. Но при подобной обстановке каждая минута имела громадное значение. Подражая складу речи начальника дивизии, я поспешил объяснить людям всю великую важность полученного от него приказания. Это подействовало: фельдфебель, не дожидаясь прибытия своего офицера, скомандовал: