Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 52)

— А ты, — обратился главнокомандующий к М. Д. Скобелеву, — оставайся здесь, я тебе лично дам поручение.

Около 6 часов вечера Левицкий и я были уже у генерала Радецкого, который, прочитав врученные ему конверты, сказал как бы про себя: «Как я пошлю, когда казаков у меня нет?» И, обратившись к нам, генерал присовокупил:

— Идите домой и завтра в 4 часа утра будьте у меня.

Мы с Левицким переночевали в первом попавшемся болгарском доме и рано утром явились к генералу Радецкому, где уже застали генералов: Драгомирова, начальника штаба корпуса Дмитровского[433] и Скобелева. Все сидели вокруг стола, на котором лежала карта. Сначала никто нашего прихода не заметил. О чем именно происходило раньше совещание — не знаю, но из слов Скобелева можно было заключить, что он, по-видимому, доказывал какую-то невозможность. Вошедший казак доложил, что его высочество едет на наш берег. Поднялась суета; о нашем присутствии в комнате точно забыли; поэтому мы сели на коней и поехали к переправе встречать главнокомандующего, пожелавшего осмотреть позиции. Мы выстроились против того места, где должна была пристать лодка. Его высочеству подали коня. Увидев меня, главнокомандующий отчасти сердитым голосом спросил меня:

— А ты зачем здесь?

Я отвечал, что еще со вчерашнего дня командирован его высочеством в распоряжение генерала Радецкого.

— Ах да! — видимо, как бы вспомнил главнокомандующий и, потребовав к себе генерала Радецкого, поехал с ним по направлению к Систову.

Главнокомандующий, очевидно, был чем-то недоволен, но о чем шел разговор, мы не слышали, так как свита следовала в 20 шагах позади; лишь заметно было, что Феодор Феодорович находился в некотором смущении. Его высочество, быстро обернувшись, потребовал к себе дежурного ординарца, лейб-гвардии Уланского полка поручика графа Штакельберга[434], которому изволил дать следующее приказание:

— Возьми двух казаков и поезжай по направлению к Никополю до встречи с неприятелем, обо всем последующем мне доложи.

Поручик Штакельберг во время этой рекогносцировки наткнулся в лесу на неприятельский пост; черкесы во избежание рукопашной схватки ускакали, одного из них казак положил из берданки, снятое же с него оружие было представлено главнокомандующему. После объезда некоторых позиций мы прибыли на позицию, занятую 4-ю стрелковой бригадой. Увидев здесь генерала Скобелева, его высочество строго обратился к нему:

— Ты зачем здесь?

Генерал Радецкий хотел было отвечать: «Генерал Скобелев…» Но великий князь продолжал:

— Разве я тебя посылал к генералу Радецкому, и разве я тебе лично не приказал ехать к Рущуку? Отправляйся сейчас в Зимницу, отдай свою саблю полковнику Скалону и сиди в моей палатке до моего возвращения.

Взяв под козырек и повернувшись налево кругом, будущий герой Плевны, Ловчи и Шейнова отправился под арест. Генерал Драгомиров начал просить за Скобелева:

— Ваше высочество, простите его хоть ради тех заслуг, которые он оказал на переправе.

Но великий князь оставался и тогда непреклонен, когда генерал Скобелев Старший, отец Михаила Дмитриевича, стал тоже просить:

— Ваше высочество, простите моего Мишку: он уже и так достаточно наказан.

— Эх ты, старый, — отвечал Скобелеву главнокомандующий, — своего Мишку не знаешь, а еще отец! Я твоего Мишку не меньше тебя люблю, но сам посмотри, каков он: на переправу его никто не посылал, он произвольно оставил свой пост и в бой удрал, где, по-видимому, не боялся пуль, а теперь, когда я его послал на рекогносцировку, он не поехал почему-то, вдруг, видишь ли, страшно стало ехать без конвоя. А что он посидит у меня часа три или четыре в палатке — еще невелика беда. Зато знаю вперед, что если я что поручу ему, то он стену лбом расшибет, чтобы исполнить мое приказание. Только этого мне и нужно.

После таких доводов никто уже больше не просил за Скобелева, а последующие события и обстоятельства доказали, как верно и глубоко главнокомандующий понимал нашего славного Скобелева и как умел пользоваться его блистательными дарованиями для пользы и славы России. Впоследствии мне стало известно, что в полученных нами в палатке его высочества конвертах заключалось приказание генералу Радецкому послать на рекогносцировку полковника Николая Левицкого на Горный Студень, а меня к Никополю; что же касается генерала Скобелева, то он лично от главнокомадующего получил приказание ехать к Рущуку. Но так как все это своевременно не было исполнено, то генералу Радецкому сделано замечание, а Скобелева посадили под арест.

Мне приказано было присоединиться к главной квартире, вскоре долженствовавшей переправиться через Дунай, и ночевать в деревне Царевич в трех верстах от переправы. Стоянка в этой деревне нам памятна страшной жарой, какой еще не бывало.

К вечеру мы были обрадованы известием о новом успехе нашего оружия: генерал Гурко занял с бою город Тырново, древнюю столицу Болгарского царства. Переночевав в Царевиче, главная квартира двинулась к Тырнову. Дорога пролегала по обширной волнообразной местности, усеянной курганами; кое-где издали белели деревушки, которые еще более делали похожей эту местность на наши южные губернии — Полтавскую или Херсонскую. Только на третий день мы добрались до Тырнова, в семи верстах от которого дорога втягивается в огромное ущелье, покрытое садами и виноградниками. На половине пути по ущелью, по обеим сторонам дороги, под отвесными скалами приютились старинные монастыри, точно ласточкины гнезда, прилепившиеся к стенам дикого, обнаженного утеса. Туда под древние своды православных храмов и в тихие, убогие кельи уходили от бурь земных и житейской невзгоды смиренные подвижники истой веры Христовой. И вот теперь среди этих мирных убежищ молитвы и труда пронесся раскатистый гул от пушечного грома, возвестившего о конце пятивекового рабства единоверной и единокровной Болгарии. Въезд его императорского высочества в Тырново был настоящим всенародным великим торжеством. Восторги ликования жителей были беспредельны. Все спешили в праздничных одеждах, шумными толпами, навстречу августейшему главнокомандующему; все спешили посмотреть хоть издали и благословить того, кому вверены были доблестные войска великого царя-освободителя. Пройдя город, главная квартира остановилась на крутой возвышенности среди садов и виноградников. Отсюда открывался великолепный вид на весь город, который в некоторых местах, будучи сжат отвесными скалами, как будто сторонился своими маленькими, наподобие птичьих гнезд, домиками от угрожающих глубоких обрывов и, прижимаясь теснее к этим громадным скалам, всползал все выше и выше на их утесистые кручи. Против нас возвышалась гора; огибая подошву этой горы, к югу шла дорога на Дреново, Габрово и Шипку.

Между тем отряд генерала Гурко продолжал двигаться вперед через Хаинкиойский перевал, преодолевая трудные естественные препятствия с помощью коннопионеров[435], набранных и сформированных из чинов передового отряда. Цель движения генерала Гурко заключалась в том, чтобы, пройдя долиной Тунджи или Роз[436] на Казанлык и деревню Шипку, с юга атаковать Шипкинский перевал, занятый семитысячным турецким отрядом. Атака назначена была на 5 июля, и в помощь передовому отряду, для единовременной атаки Шипкинского перевала с северной стороны, были посланы семь рот Орловского полка[437], под командой генерала Дерожинского[438], который, кроме того, должен был присоединить к своей колонне 30-й Донской казачий полк, расположенный в Габрове и наблюдающий оттуда за балканскими проходами. Его императорскому высочеству благоугодно было осчастливить меня новой командировкой: с великим князем Николаем Николаевичем Младшим я был назначен в распоряжение генерала Дерожинского.

После недолгих сборов великий князь, адъютант великого князя главнокомандующего капитан Ласковский, ординарец корнет Янов и я отправились в Габрово. Этот город находится в 50 верстах от Тырнова. На половине пути, в маленьком городке Дреново, мы сделали большой привал, кормили коней и к вечеру прибыли в Габрово, где остановились на обширной поляне, не доезжая до города, рядом с биваком 30[-го] Донского казачьего полка. Сюда же подходили роты Орловского полка. Поместились мы в палатках. Здесь я считаю долгом вспомнить о превосходной рекогносцировке, произведенной разъездами вышеупомянутого казачьего полка, командиром которого был полковник Орлов[439]. Молодцы донцы так лихо произвели свою разведку и так образно и толково сообщили начальству добытые ими сведения, что шипкинские турецкие позиции во всех их характерных топографических подробностях представились отчетливо, как на ладони. Таковы природные неоцененные достоинства наших казаков. После филиппопольского поражения[440] армии Сулеймана-паши этот полк под командою полковника Грекова[441] захватил 40 неприятельских орудий. Утром следующего дня к генералу Дерожинскому болгары привели нескольких турок, которые были пойманы и уличены в совершении разных варварских, зверских преступлений. Их расстреляли. Я не был при исполнении смертной казни, но мне рассказывали очевидцы, что эти изуверы так спокойно и просто подходили к роковому столбу у вырытой могилы, как будто бы делали самое обыкновенное дело. Через день приехал начальник дивизии, князь Святополк-Мирский, и принял общее начальство после донесения генерала Дерожинского о том, что он считает недостаточными силы, находившиеся в его распоряжении, для поставленной ему цели.