Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 23)

В конце июня я уже был готов покинуть Плевну, и поскольку я опасался, слыша, что волнения на дорогах все еще не утихли, то выхлопотал посредством благорасположенного ко мне Нури-бея, чтобы каймакам выделил мне в качестве сопровождения двух заптиев с открытым письмом к властям Ловчи, Севлиево и Габрово, чтобы сменить их там на других, конечно же, за щедрое вознаграждение — турок без взятки не делает ничего.

Так, в начале июля я покинул Плевну, сменил заптиев в Ловче и направился к Севлиево. Там мне сказали, что свободных заптиев нет, наибольший же страх мне внушал путь оттуда до Габрово, поскольку усмирители Батошевского и Габровского восстания еще скитались по дорогам, охотясь на уцелевших комитов. Ночевать в Севлиево мне совсем не хотелось, поэтому я отправился к знакомому Садулле, которого называли, не знаю почему, пашой, и попросил его содействовать мне в получении желаемых заптиев. Он принялся убеждать, что действительно свободных заптиев нет, а еще, что мне нечего бояться, и без них я мог бы отправиться в путь. Но я настаивал, и вместо двух заптиев меня сопровождали четыре турка из нефрама[278], которые, как убедил меня Садулла, будут мне лучшими сопровождающими, чем заптии, и действительно, они меня очень выручили по дороге в Габрово.

Уже было 10 часов по турецкому времени, когда мы тронулись из Севлиево, наверное, поздновато, но и путь наш был не очень далек. Особенно я рассчитывал на хороших коней, которые везли меня. Мы ехали на двух повозках по той дороге, где встречались постоялые дворы, и помимо того, что мы оказались застигнутыми темнотой, еще и начала сверкать молния и страшно загремело. Сопровождаемые дождем как из ведра, мы доехали до Габрово. В этих неприятных обстоятельствах сопровождавшие турки очень меня выручили. Наполовину вымокшие, прибыли мы на Паскалев постоялый двор, и на следующий день, чтобы я мог взять с собой заптиев и из Габрово, мы выехали не так рано, но к полудню все же были в Шипке. Оттуда я уже думал ехать в Казанлык, а потому отослал заптиев. Пока мы отдыхали и перекусывали на постоялом дворе, прибыли два фаэтона с двумя путниками: один из них являлся стариком, другой — молодым человеком. По одежде и языку было видно, что они англичане. Старик вскоре подошел ко мне и спросил на греческом языке, откуда и куда мы едем. А затем поинтересовался, не мог бы я уступить им коней: на наемных лошадях они могли бы перейти гору, а нам оставили бы фаэтоны, дабы мы поехали в Казанлык. У нас имелся багаж, да и ехали мы на шести лошадях, а им нужно было всего три, которых я все же уступил. Мы успели сдружиться, путники оставили мне свои визитные карточки, а я дал свою. Я узнал в молодом человеке широко известного везде Баринга[279], а старик отрекомендовался мне как его дед. Они что-то спросили меня про Плевну, а я, насколько мог, рассказал о свирепствах Дели Неджиба и Челеби. Они попросили кого-нибудь порекомендовать им в городе, и я дал им визитную карточку господина Т. Вацова. Вспомнив о том рапорте, что предоставил о Батошевской резне этот туркофил [Баринг], мне совершенно не хотелось давать им карточку господина Вацова, но делать было нечего.

Мы разгрузили трех лошадей, перенесли что-то из поклажи в фаэтоны, взгромоздили остальное на шипченскую повозку, попрощались и через полтора часа были в Казанлыке.

Мой отец, которому я телеграфировал из Габрово о том, что приезжаю, вышел, несмотря на свой преклонный возраст, вместе с моими сестрами на окраину города, чтобы встретить нас. Мать жила с нами в Плевне, и мы возвращались вместе. Как только мы увидели их, то остановили фаэтоны, вышли и поцеловали руку отцу, который, плача, приветствовал нас; посадили их с нами и через несколько минут были дома, а наш багаж оставили позади.

Вскоре множество друзей пришли в дом, чтобы поприветствовать нас. Все, опечаленные душой и сердцем, рассказывали о свирепствах турок. Особенно таких, которые совершили Манаф Мустафа, начальник почты, и Саадык. Они подняли на ноги нефрам и в поисках комитов стали прочесывать горы вплоть до Батошево, откуда вернулись с награбленным, похваляясь, скольких комитов и кого конкретно (а это были мирные крестьяне) убили и сколько и какие села сожгли. Свирепые, как тигры, с тех пор рыскали они по городу, презирая всех и каждого, и оставались при этом безнаказанными.

Спустя несколько дней после возвращения в Казанлык я был приглашен вместе с другими горожанами на собрание в дом члена меджлиса господина Ив. Касева, который сам жил в Пловдиве и разыскивал комитов, участвовавших в восстании. У него собрались почти все наиболее видные горожане: архиерейский наместник и аазы[280] меджлиса. Ожидали и каймакама, по распоряжению которого созывалось наше собрание. Наконец, он пришел и привел с собой Манафина и Саадыка. Как только он появился, мы все встали и уступили почетное место. После традиционных для турок темане[281] он воззвал к собранию со словами слаще меда. Это отличительное свойство всех турок, свойственное им, когда они хотят чего-то незаконного, в то время как когда что-то им не по вкусу, они свирепеют. С такой образцовой велеречивостью и кротостью он пригласил собрание подготовить обращение к его величеству султану и его правительству о том, что население Казанлыка довольно своим положением и ни на что не жалуется. И завел здесь ту же плевненскую песню Петра Златева и русенского муфтия.

Собрание предалось размышлению, особенно глядя на его спутников, одного справа, другого слева, народных палачей и душегубов, а немного погодя архиерейский наместник, эконом отец Стефан, ответил, сказав: «Господин наш, серьезен и немаловажен вопрос этот, чтобы мы отвечали тотчас же и без обсуждения». Почти то же прибавил и старый Христо Папазоглу, а турки переглянулись. После этого каймакам адресовал нам несколько слов наставительного и назидательного содержания по этому скандальному вопросу и, поднявшись, вышел вместе с товарищами.

Мы остались в одиночестве, всесторонне обсуждая это дело, и чем больше мы обсуждали, тем более удручающей виделась подача подобного обращения. Потому никто не был согласен с составленным обращением к султану, особенно когда стало уже известно, что Скайлер[282] и князь Церетелев[283] съездили на проверку ложного рапорта Баринга. Наконец, раз уж ничего нельзя было поделать, решили, что эконом ответит каймакаму, если тот его спросит, что «народу, который видит в своих рядах палачей и сильно переживает еще о недавней резне братьев своих, совестно делать это».

Наутро каймакам позвал эконома, который сообщил ему о принятом нами решении. Тот захрипел, разъярился, раскричался и стал его попрекать и запугивать. Священник стал извиняться, говоря, что он не виноват и должен лишь передать то, что решило большинство. «Если суть в том, чтобы я сам сделал это, вот, сейчас же, извольте, но если это от имени всего народа, то я сказал вам, как обстоят дела».

Так он, выбраненный, если не сказать выгнанный, вышел. Наутро и еще несколько дней подряд каймакам все вызывал его к себе, даже к дому его ходил сам, увещевая и убеждая его, что, в конечном счете, не народным большинством, а лишь решением членов управы можно было сделать это. Но эконом, хвала ему, никак не сдавался, и мне кажется, что этот вопрос замяли, ограничившись лишь бранью и угрозами со стороны каймакама. Немало способствовал тому и приезд Скайлера и князя Церетелева в Казанлык. Это произошло в то время, когда господин Касев известил нас из Пловдива, что они отправились в Батошево и оттуда должны прибыть и в Казанлык к его брату Константину. Мы обрадовались и отдали распоряжение как можно более торжественно встретить и принять его. В день, когда они уже были на пути к городу, двое из наших горожан ожидали их в Шипке, чтобы пригласить их к господину К. Касеву, на окраину же города вышли почти все горожане, чтобы встретить их.

Турки со своей стороны приготовили им квартиру и вышли встречать их, а каймакам с кади[284] поехали в Шипку. Но когда они вошли в город, те [Церетелев и Скайлер] отказались ехать к ним и отправились к Касеву. Турки вознегодовали и отошли к своему кварталу, а мы сопроводили гостей к их квартире. Там князь Церетелев предуведомил нас, что Скайлер хорошо говорит по-русски и что мы можем без стеснения самым искренним образом рассказать ему все. Скайлера сопровождал и господин Петр Димитров, ныне болгарский агент в Константинополе.

В тот же день, под вечер, из Стара-Загоры специально, чтобы увидеться с ними, приехал и покойный ныне старик Славейков. Он подъехал к дому и сразу же пожелал, чтобы его провели к гостям. И хоть я только вышел оттуда, мы вошли вновь, не откладывая дело в долгий ящик; они увиделись со стариком Славейковым, обменялись с ним несколькими словами и остались после ужина, чтобы обсудить все более подробно. После ужина мы вновь пришли, и старик Славейков так красиво и искусно описывал наше невыносимое положение перед Скайлером, что это не могло его не тронуть. Но он внезапно как-то разгорячился и стал очень нервно говорить, что болгары не могут более терпеть свирепства и зверства турок, и если просвещенные европейские державы не войдут в их невыносимое положение и не озаботятся его улучшением, то они [болгары] уже решились повсеместно восстать, пусть и не располагая оружием, но с вилами, топорами, косами, мотыгами и кирками выйти против тиранов, чтобы сбросить ярмо со своей шеи. В его глазах сверкали искры — так пламенно он говорил. Но Скайлер что-то ему возразил, я не помню как следует, что это было, но это не понравилось старику Славейкову, они повздорили, и в разгар ссоры старик еще и поддразнил его, сказав, что Скайлер всего лишь корреспондент какой-то малоизвестной газетенки.