Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 22)
Димитр Душанов
«Понятно, русские снова придут сюда, но ведь они, скорее всего, опять уйдут»
Димитр Тачев Душанов (1837–1904) — болгарский просветитель, театральный деятель, переводчик и литератор. Родился 23 февраля 1837 г. в городе Казанлык в семье преподавателя. Учился в родном городе, в греческой школе в Одрине (Адрианополь), затем в «Великой школе нации»[273] в Куручешме в Константинополе. После Крымской войны в 1856 г. поступил писарем в контору Д. Добровича в Галаце (Румыния), а затем в Тулче (Молдова), где занялся активной общественной деятельностью. В 1860 г. вернулся в Казанлык, где основал читалиште «Искра» и работал учителем более 10 лет. В 1867 г. женился на сербской еврейке Рахиле Барак, в которой нашел понимающего единомышленника. Вместе они устраивали театральные постановки с учениками, таким образом положив начало городского театра при читалиште. Первой постановкой стала переведенная Душановым на болгарский комедия «Злая жена. Смешное представление в трех действиях» сербского писателя Йована Поповича. Позже, в 1872 г., была издана на болгарском сказка Криана Шмидта «Крашеные яйца к Пасхе».
В 1869 г. вместе с супругой заложил основы женского движения в Хасково, учредив Народное женское общество «Кормило». Преподавал также в Карнобате, Хасково, Плевне, Севлиево и Пловдиве. В 1870 г. участвовал в съезде учителей, организованном местной митрополией. Сопровождал венгерского путешественника Феликса Каница[274] в его поездке по Казанлыкской области, а в 1876 г. — анкетную комиссию князя Алексея Церетелева и американского журналиста Юджина Скайлера, которые исследовали османские жестокости при подавлении Апрельского восстания того же года.
В то же время активно сотрудничал с газетами «Македония», «Цариградски вестник», «Право», «Турция», «Напредык», с журналами «Читалиште» и «Былгарска сбирка», публикуя там заметки, переводы, научно-популярные статьи. Д. Душанов — автор нескольких учебников и учебных пособий. После Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. остался в Восточной Румелии и в 1879–1880 гг. был назначен секретарем-начальником Хасковской префектуры. В 1878 г. удочерил осиротевшую племянницу своей жены Надежду, которая стала его единственным ребенком. В качестве представителя Восточной Румелии принимал участие в частных заседаниях Учредительного собрания в Тырново в феврале — марте 1879 г., на которых обсуждался вопрос национального объединения после Берлинского договора от июля 1878 г. В 1880 г. был назначен главой канцелярии при Дирекции народного просвещения Восточной Румелии и оставался на этом посту до соединения болгарских земель 6 сентября 1885 г. Тогда же опубликовал свой «Учебник по счетоводству» (1882 г.). После этого отказался переехать в Софию и занять там административную должность, предпочтя вернуться к преподавательской деятельности. В 1885–1887 гг. был учителем в Пловдивской женской гимназии и продолжал работу на литературном поприще. В 1889 г. после продолжительной болезни скончалась его супруга Рахиль, а в 1894 г. он ушел на пенсию.
В Пловдиве он сосредоточился на переводах с греческого и в 1895 г. опубликовал первые переводы песен «Илиады» Гомера в журнале «Светлина». В 1899 г. издал полный перевод «Илиады» и первый экземпляр с посвящением подарил князю Фердинанду. До конца века также опубликовал и несколько переводов песен «Одиссеи» в журнале «Былгарска сбирка», но в силу преклонного возраста и слабого здоровья не смог завершить перевод всего эпоса. Скончался в Пловдиве 15 августа 1904 г.
Настоящие мемуары впервые были опубликованы в следующем издании: Спомени. Писма и документи. Публицистика / Сост.: Ц. Нанова. София, 1989. Оригинал хранится в Болгарском историческом архиве при Народной библиотеке им. Ивана Вазова в Пловдиве под названием «Мои воспоминания о прошлом» («Спомените ми от миналото»). Перевод с болгарского А. С. Добычиной.
ВСЕОБЩИЙ СТРАХ, КОТОРЫЙ ПОВСЕМЕСТНО РАСПРОСТРАНИЛСЯ после восстания, а в сущности, свирепство подавивших его башибузуков и регулярных войск, ужасная резня в Батаке, Перуштице, Батошево и в иных местах, заставляли негодовать и самых бесчувственных; зверство и скотство, с каким они относились к беззащитным, угнанным в плен вдовам, девицам и молодым инокиням, заставляли даже самые нежные сердца биться в груди, горя и дыша отмщением. Они убивали и уничтожали всех подряд, и виновных, и невиновных, каждого, кто представал перед их взорами; пожары, мародерства и насилие были для них ничего не стоящим, обычным делом; ведь они имели дело с имуществом и семьями нечестивых гяуров[276].
Плевненский каймакам Дели Неджиб и тамошний хаджи Челеби, на которых была возложена обязанность усмирить Батошевское восстание, зверски сжигали, немилосердно убивали, беспощадно грабили и обнажали и сладострастно насыщали свои скотские страсти; так что и дитя в утробе матери возроптало бы от этих зверей.
Будучи в то время учителем в Плевне, я не смел даже показаться в той части города, в которой бушевали эти вандалы; меня бросало в дрожь, каждый раз когда насущная надобность заставляла меня выходить за чем-то на рынок и нужно было идти мимо постоялого двора, который держал этот зверь. Для него не было никого, кто бы был так верен падишаху и его стране, кроме его свояков Цангиди и Тодораки — Клеантовых зятей[277], и двух «огречившихся» болгар — одного из Копривштицы, другого — из Сопота, где те промышляли оптовой торговлей тканями.
Благодаря этому они, или обладая врожденной совестью, или преследуя свои интересы, спасли многих от виселицы. Достаточно было им лишь заступиться за кого-то перед этим зверем, всегда изображавшим из себя «душу нараспашку», миролюбивого человека, который лишь печется о своем деле, и он легко мог спастись, отделавшись лишь неприязненным взглядом в свою сторону или отпущенной вслед варварской руганью.
После разорения Батошево они, и в особенности Дели Неджиб, притащили с собой воз награбленного и мешки серебра, церковную утварь и разные деревенские женские украшения. А у Челеби несколько месяцев жили две молодые инокини и несколько плененных девиц. Их искали повсюду и нигде не нашли — живы ли они, убиты ли они, никто не знает, по крайней мере, я и сейчас не знаю, удалось ли им вновь увидеть белый свет.
Наконец, это неудачное восстание было усмирено, и власть имущие, чтобы загладить свои зверства, кинулись собирать у населения обращения, что оно довольно своим пребыванием под султанской защитой и ему не на что жаловаться. Такие сборщики явились за подписями с подобным обращением и в Плевну — то были известный русенский муфтий и Петр Златев, который, к всеобщему позору, заставил и учителей, и граждан идти целовать руку своего деда муфтия. А когда мы вышли оттуда, покойный ныне Маринчо Петров, тогдашний председатель школьного настоятельства, дал мне копию того обращения, которое он должен был вернуть им с подписями жителей города, для того, чтобы я его переписал, но я не хотел брать и попросил дать его кому-то из учеников или более молодых учителей.
Утром меня вызвали в городскую управу, где был и Петр Златев, тот рассказал мне следующую притчу: «Некий господин оказался в неком городе, где женился на некой госпоже с условием открыть лавку, но никогда не продавать ничего из товара за бо́льшую цену, чем по той, по какой он его купил, и каким бы ни был результат его торговли, он не должен любопытствовать о том, почему надо делать именно так. Он уже женился, открыл лавку и за что покупал, за то и продавал. Жил же привольно и счастливо, и только лучше от того, что капитал никогда не уменьшался, если и покупал за 5, то за 5 и продавал, и все его расходы сводились лишь к этому. Прошло время, и он не заметил, как в один день вразрез условиям, которые заключил со своей женой, сказал: „Жена, неудивительно ли на самом деле, как мы живем так привольно и счастливо, столько лет прошло, как я за что покупаю, за то и продаю, а мой капитал все тот же и лавка моя не опустела“. Не успел он и договорить, как оказался уже не у жены своей, а откуда пришел, и далеко от чудесного своего занятия и не оскудевающей лавки».
Я хорошо и без труда понял, почему он рассказал мне эту притчу, и не спрашивал об ее окончании. Оно само заявило о себе, когда я собирался уходить, господин Маринчо Петров извлек из своего кармана обращение и вручил мне его. Перед тем как его взять, перед моими глазами предстали габровские учителя в тырновской тюрьме, так что я хотя бы легко отделался и не пострадал, как они, благодаря Нури-бею. Я молча взял обращение, переписал его и возвратил обратно. Но при этом принял решение не жить более в Плевне, где, согласно новым правилам, мне необходимо было учительствовать еще два года. Иначе этот поступок городского председателя я объяснить не мог. Обстоятельства вынуждают их, подумал я про себя, впредь ограничить деятельность школ, ведь в этом году они, кажется, были, как никогда, неаккуратны с жалованьем. Это подтвердилось еще более явно, когда после моего ухода мне не доплатили, и лишь после взятия Плевны русскими мне заплатили то, что были должны, в Тырново, куда я бежал после нашествия Сулеймана-паши.