Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 24)

Скайлер, обиженный этим, молча удалился в спальню, и мы остались в салоне, где проходила беседа, изумленные и ошарашенные. Князь Церетелев также распрощался с нами, и мы, встав и притихнув, ушли, как будто нас выгнали. Было уже поздно, поэтому мы улеглись спать, но старик Славейков спустя некоторое время постучался ко мне, разбудив, и попросил бумагу и чернильницу. Было видно, что он не мог уснуть, его что-то беспокоило, и моя догадка утром подтвердилась. Он не спал всю ночь и, когда мы встали, протянул мне письмо к Скайлеру, которое попросил передать ему лично и добавить что-нибудь и от себя. Оно было открыто, поэтому я его прочел, старик писал по-русски, раскаивался и сожалел о случившемся, искал его прощения и заканчивал тем, что в его воле или простить, или вновь засадить его в адрианопольские застенки, откуда он только что вышел на свободу[285]. Я принес и передал письмо Скайлеру, который, прочитав его, задумался и сказал: «Скажите господину Славейкову, что моя миссия состоит не в том, чтобы причинять зло людям, а помогать и творить, насколько я способен, добро болгарам. Он оскорбил меня своими словами, и мне стало так горько, ведь я потерял покой и скитаюсь по долам и горам, чтобы быть полезным его народу. Скажите ему, что я великодушно прощаю это оскорбление и ему нечего опасаться с моей стороны. Было бы очень хорошо, если бы болгары умели ценить и уважать своих друзей и сохраняли спокойствие во время разговоров с ними».

— Мне кажется, что неосознанно и, будто случайным ветром, в порыве горячности пришло ему это, неожиданно для всех, — ответил ему я, — и я засвидетельствую ему ваше великодушие по поводу этого неприятного случая, а перед тем, как он уедет, а он думает покинуть город, мне хочется привести его к вам, чтобы вы попрощались.

— Не беспокойте его этим визитом, к тому же, как я вам сказал, он может быть в высшей степени спокоен, отправляясь в путь.

Я вернулся и сообщил все это старику Славейкову и думаю, что в Стара-Загору он уехал успокоенным. После обеда я опять отправился увидеться с гостями, и в особенности, с князем Церетелевым. Мы вышли с несколькими друзьями, чтобы совершить с ними прогулку за пределами города. Господин Скайлер пошел купаться на реку, а мы с князем бродили по полю и говорили о нашем деле. Я предоставил ему подробности поведения и отношения к нам наших властей и силился убедить его, что наше страдание более выносить невозможно, поэтому, в конце концов, и без посторонней помощи мы полны решительности, как сказал и старик Славейков, сбросить ярмо с наших спин хоть мотыгами, топорами и косами.

— Вы сейчас ведите себя смирно и старайтесь как можно лучше проявлять уважение к вашим властям и школы устраивайте с тщательностью: пока учитесь, развивайтесь. Мы взялись за одно дело, и если довершим его удачно, то весной будем здесь, если нам не повезет, то вы будете кроткими, станете вести себя мирно и присматривать за школами, как я сказал, пока мы не найдем времени и нам не помогут обстоятельства.

Я думаю, что тем самым делом был обход графом Игнатьевым всех европейских кабинетов, чтобы подписать протокол в Топхане[286]. И действительно, после его подписания наша Освободительница объявила Освободительную войну Турции. Весной 1877 г. ее храбрые воины под командованием царя-освободителя прошли через Прут и Румынию, а в первую половину июня, миновав Дунай у Свиштова, вступили и в Болгарию.

Где-то в июне месяце 1877 г. мы, несколько добрых приятелей, собирались каждый день перед обедом в доме одного моего родственника, старого народного деятеля, известного многим Константина Т. хаджи Коева, а после обеда и особенно к вечеру — в саду около фонтана его зятя, знаменитого торговца розовым маслом Димитра Д. Папазоглу, хоть он сам в эти тяжелые для отечества времена и вынужден был покинуть со всеми своими домочадцами свое жилище и обосноваться в Европе, а брат его, покойный ныне Бончо Папазоглу, — в Константинополе. Лишь их мать, старая Неда, хлопотала по прекрасному дому Димитра, зять же их, Стефан Серафимов, постоянно находился в их конторе. Там мы и собирались и с жадным любопытством читали переполненные новостями дня константинопольские и иностранные газеты и с большим интересом обсуждали сложившееся положение, так как русские освободительные войска уже миновали Прут и расквартировались в Румынии.

В какой-то из дней, не помню точно, утром меня посетил в доме бай Петко Панагюрец, приехавший из Плевны, давно служащий при тамошних потомках Михал-бея, братьях-мутевалиях[287], Нури-бее и Махмуд-бее. Бай Петко носил турецкую одежду и по внешности и разговору был тем же турком. Его первым словом, когда мы увиделись, было: «Передаю тебе большой привет от бая Атанаса Костова», тамошнего торговца, ныне уже почившего. Я поблагодарил его, поприветствовал, пригласил присесть и спросил:

— Что привело тебя в эти края, бай Петко? Что нового в моей Плевне? Как там мои друзья? У меня остались чудесные воспоминания о городе.

— Они хорошо, и все прекрасно, да я именно поэтому и приехал, чтобы повидаться с тобой и сказать тебе это. Бай Атанас специально поручил мне это; русские уже около Никополя.

Я почувствовал, как от этой приятной новости меня словно кольнуло что-то, и вновь спросил его:

— А ты их видел?

— А как же! Эти негодники расположились на поле, здесь белые, там черные, любо-дорого поглядеть на них. Как только эта новость разнеслась по Плевне, Махмуд-бей, чтобы убедиться, правда ли это, послал меня, дабы я сам пошел на них посмотреть, тут я и увидел их, негодников, и скорее вернулся назад, чтобы сообщить ему. Его точно громом поразило от услышанного, и он сразу же телеграфировал в Константинополь брату Нури-бею. По новой конституции он депутат и заседает в палате. А Нури-бей ответил, что приедет, и Махмуд-бей тотчас послал меня сюда же с тремя турками, чтобы встретить и препроводить брата в Плевну. Он прибывает к вечеру, и еще в эту ночь мы должны перейти Балканские горы, нам никак нельзя медлить; ведем ему коня и запасную лошадь.

То, как я обрадовался, слушая бая Петко, рассказывавшего мне эту приятную новость, невозможно передать. Радость моя была такой, что мне не сиделось дома, что-то подталкивало меня на улицу, и я думал лишь о том, чтобы поскорее проводить бая Петко и пойти поделиться со своими друзьями этой необычайно радостной новостью. Наконец, после неоднократного угощения, бай Петко поднялся ехать, да и я вышел с ним, проводил его до конца улицы, и там мы расстались; он отправился на постоялый двор, который находился в нескольких шагах дальше, я же пересек улицу и направился в дом дяди Константина, где обычно мы собирались по утрам. Там уже были все мои друзья, и, находясь в очаровании от своей новости, с каким нетерпением, с каким восхищением и радостью я сообщил им ее, таким мне показалось и их невообразимо огромная, внезапная радость. Я пленил их, и еще больше восхищался, и мечтал, и предсказывал наше близкое царствование. Изумленные, они ловили каждое мое слово, и каждый говорил что-то, что было близко произнесенному мной. Мы все радовались, как дети, и после свежих еще огорчений и печалей, которыми наполнили нас зверства, повсюду совершавшиеся в нашем многострадальном отечестве взбесившимися турками, мы уже мечтали для себя о прекрасном будущем и строили воздушные замки.

Поздно вечером, около 1 часа по турецкому времени, Нури-бей прибыл и сошел на постоялом дворе Костаки. Мне очень хотелось его увидеть, хорошо было бы услышать что-то и из Константинополя, и я искал причину, по которой мне бы представилась возможность его поприветствовать, и вскоре я ее нашел. Плевненская администрация не доплатила мне учительскую зарплату, когда я уезжал, а тут я как бы воспользовался его приездом, чтобы просить содействовать в выплате того, что были мне должны. Так, я явился перед ним незваным гостем, засвидетельствовал свое почтение, и он хорошо меня принял, но был очень задумчив и озабочен. Увидев его таким, хоть мне и хотелось подольше задержаться при нем, я не посмел этого сделать, лишь передал ему свою просьбу и собрался уходить.

— Хорошо, я постараюсь, насколько смогу, будь спокоен, — ответил мне он, и мы простились. Он извинился, что не может более меня задерживать, поскольку спешит поужинать и поскорей тронуться в путь, мол, неотложное дело заставляет его спешить, и завтра вечером он должен быть в Плевне. Мне уже было известно это его неотложное дело, но я сделал вид, что ничего не знаю, попрощался, пожелал приятного пути и вышел.

Ночью я почти не спал, расположившиеся у Никополя пресловутые черные и белые русские солдаты бая Петко все мелькали у меня перед глазами, все крутились в голове, и с ними я почти встретил рассвет. Назавтра утром наши прения у дяди по вопросу приняли еще более серьезный оборот, и особенно когда со стороны близких к конакуиц осторожно пошла молва, что русские будто бы уже и в Тырново, а вскоре открылась и вся правда, поскольку некоторые из забалканской турецкой верхушки начали покидать свои места и бежали в Казанлык. 1 июля я встретился с Садуллой-пашой из Севлиево, который со всеми своими домочадцами, пожитками и в сопровождении большого числа крепких молодцов бежал из Севлиево и остановился в Казанлыке, где расквартировались два батальона низама[288], отделенные от армии, которая укрепилась на вершинах горы Шипки с артиллерийской батареей. Все в тот же день, 1 июля, со стороны Стара-Загоры приехал и Блонд, английский консул в Адрианополе, и остановился в доме господина Папазоглу, с которым они были знакомы ранее. У него имелось два сундука багажа, которые он не успел взять, когда бежал, и мне кажется, что русские потом обнаружили их в доме Папазоглу, где он их оставил.