Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 25)

Блонд, поселившийся в доме Папазоглу у старой Неды, через некоторое время созвал всех наиболее образованных граждан на совет. Он хорошо говорил по-турецки и сказал нам: «Понятно, русские снова придут сюда, но ведь они, скорее всего, опять уйдут. Поэтому вы должны быть мудрыми и благоразумными. Вы не должны забывать, что вы — подданные его величества султана, и все, будучи таковыми, должны сосредоточиться на этом и хорошо обходиться друг с другом, и особенно с вашими соотечественниками-турками, вы должны жить по-братски и делить тяготы своего положения».

Такими и тому подобными советами и наказами он проводил нас; утром же, 2 июля, несколько турок из Махалы, села напротив Айнского перевала, отправились в конак и сообщили каймакаму, что русские напали на их село, сожгли его и изрубили бо́льшую часть жителей. Среди турок по всему городу разгорелась паника. В сущности, вот как все было: 40–50 казаков из тех, что с длинными пиками, спустились как разведчики через Айнский перевал в Махалу и там остановились около мечети, созвали турок и объявили, что сюда идут императорские войска и скоро они окажутся в селе. Они вручили им и царскую прокламацию, зачитали ее и сказали, что тем, кто будет вести себя мирно, проявит покорность и не будет оказывать сопротивления оружием, сохранят и имущество, и жизнь, так что ни волоска с их головы не падет. Все слушали эти добрые наставления и клятвенно обещали, что сохранят мир и будут покорными. Но как только казаки сели на коней и повернули назад, из засады прогремело несколько ружейных выстрелов, и 5–6 человек покатились с лошадей вниз. Тогда разъяренные казаки вернулись, подожгли село со всех сторон и изрубили тех, кого застали. Прибывшие вскоре войска обнаружили, что село горит и турки убиты, и двинулись в Казанлык. Армия, расквартированная там, вышла против них. Она застала их у Яйканлия и потерпела такое сокрушительное поражение, что тех, кому удалось выжить, раненных, привезли на повозке с лошадьми вечером в Казанлык. Весь город, и турки, и болгары, пришел в движение, увидев их, и никто не знал, ни что произошло, ни куда идти, все были сильно обеспокоены, и в особенности турки были чрезвычайно удручены и испуганы.

Вечером мы вновь, по обыкновению, собрались небольшой компанией около фонтана в саду господина Папазоглу и пока говорили о том, что видели и слышали, возвратился откуда-то и Блонд. Мы все встали и уступили ему почетное место, надеясь, что он расскажет нам что-то более обнадеживающее. Едва присев, он стал очень разгоряченно говорить, что русские были в Яйканлии, где и Стоян-яйканлиец якобы организовал чету, облачившись в мятежнические одежды, и объединился с ними, чтобы перерезать всех тамошних турок; но он издал распоряжение, чтобы армия спустилась с Шипки с пушками, и надеется до этого отразить их нападение, а сам уже телеграфировал об этом в Константинополь.

Стоян из села Яйканли являлся торговцем розовым маслом, и как только он услышал, что русские подожгли Махалу, то убрал свой товар, которым промышлял вместе с яйканлийцем Ибрямом, другим торговцем, таким же, как он, и приехал в Казанлык. Мы увиделись с ними, и они рассказали нам о своих ужасах, а мы знали и где они остановились, и один, и другой. И когда Блонд сказал, что он телеграфировал о Стояне в Константинополь, мы озадачились все до одного, приуныли, но я ободрился и спросил:

— А вы лично знаете Стояна?

— Нет, откуда я могу его знать.

— Тогда вы совершили большую ошибку. Стоян в Казанлыке, и вы вскоре сможете его увидеть и познакомиться с ним.

Я уже знал, что один из нас послал к нему, чтобы его позвали сюда, и через какое-то время показался сам Стоян. Он был кротким, скромным деревенским жителем, и как только он приблизился, я указал на него Блонду и сказал:

— Вот, сударь, это и есть комит Стоян-яйканлиец.

Он побагровел от злости, но ничего мне не ответил, я же продолжил:

— Вы сейчас, естественно, должны будете отозвать назад эту телеграмму. Вчера, как доброжелатель, вы советовали нам не забывать, что мы — подданные его величества султана, а сегодня, представляя нас комитами, любой турок, каким бы он ни был, едва ли когда-нибудь посмотрел бы на нас благожелательно. Вероятно, кто-то из его врагов оклеветал его и представил его таким; кто-то из менее удачливых торговцев, вместо того чтобы конкурировать с ним, нашел, как навредить ему этим способом.

Некоторые из товарищей обменялись с ним несколькими словами по этому поводу. Он явно был разгневан, и мы поднялись и разошлись восвояси. Спустя какое-то время дядя Константин позвал меня, чтобы выговорить мне за то, что я так поступил, сказав мне, что Блонд заявил ему: «Ваша молодежь берет над вами верх и в будущем втянет вас в какую-нибудь беду».

Утром 4 июля русские, которые продолжали свой путь к Казанлыку[289], были уже в Мыглиже. Вся оставшаяся в Казанлыке армия пошла против них, а Блонд открыл склад старого ржавого оружия и собрал башибузуков.

— Дин ислам олан, чиксын душман каршусында! (Кто правоверный, пусть выступит против неприятеля!) — кричал он, затем созвал нескольких и вверил их каймакаму, чтоб тот повел их. Они отправились было, но затем попрятались в виноградниках, а Блонд не мог прийти в себя от злости, что потребованная им армия с гор еще не пришла.

Она прибыла едва к вечеру, волоча и четыре стальные пушки «Круппа», и остановилась перед конаком, желая, чтоб ей показали, где она будет ночевать. Но беи не нашли согласия друг с другом, и прежде всего старый Мехмед-бей, говоря командиру:

— Эта каша заварилась между двумя сильными царями. У них есть свои войска, пусть расхлебывают ее там, на поле, а не здесь, разрушив город и напугав население. Мы не оставим вас ночевать в городе, поэтому идите в поле.

С этими словами он отправил их вон из города. Я находился близко к нему и все слышал. Перед тем как они тронулись, бинбаши[290], старый человек, обратился к одному юзбаши[291] из местных:

— Как обстоят дела? — А тот ему ответил:

— Биз алдык хызымыз (Мы взяли в свои руки то, к чему стремились). Сизди бакыныз (Подумайте и вы).

С самого утра 5 июля стало слышно, как гремят пушечные залпы. Оба войска встретились вблизи Мыглижа, и начался бой. Я вышел из дома, и первым, кого я повстречал, был некий милязим[292], который выходил из школы, где располагался армейский склад оружия. Мы поприветствовали друг друга, и он сказал мне:

— Вчера мы проиграли, но сегодня все хорошо; думаю, еще к обеду мы отразим нападение и разобьем неприятеля.

Меня словно громом поразили его слова, но я сделал вид, что доволен этой приятной новостью, и сказал:

— Дай Бог! Господь велик, и с Его помощью мы отбросим врага.

С этими и тому подобными речами мы дошли до конца улицы, где и расстались. Он поехал к конаку, а я постучал в двери, чтобы попасть к дяде, но там было закрыто. Дядя заметил меня из окна, и мне открыли уже без стука. Я поднялся наверх и с горечью рассказал, что сообщил мне милязим. Он пал духом, я же, напротив, не зная почему, внезапно настолько ободрился, что почти в беспамятстве прокричал:

— Нет! До 2–3 часов мы уже получим свое царство; ждите его, не теряйте присутствия духа, — и вышел.

На улице было тихо и больше не слышались никакие залпы. Я направился к площади, надеясь встретить какого-нибудь приятеля; и там было тихо, и лавки почти все позакрывались. Я вернулся и поехал к конаку, встретив по пути покойного ныне Ив. Касева, который сообщил мне, что от бинбаши пришло письмецо, согласно которому тот требовал боеприпасы, поскольку они у него закончились. Это вновь меня очень обрадовало, и я подумал про себя, что очень скоро у нас будут гости. Мы с Касевым разошлись в разные стороны; он отправился к ним, а я прислушался, и до меня докатился треск, будто из-под земли, подобный тому, когда в жаровне потрескивает кукуруза. Этот треск постепенно становился все более отчетливым, и я, зайдя к семье Папазоглу, поднялся на веранду, над самой черепицей, надеясь увидеть что-либо оттуда. Ничего не было видно, кроме дыма, и то далеко, а треск слышался все отчетливее. Я спустился оттуда и направился к церкви, поднялся на колокольню, но и оттуда не увидел ничего, кроме дыма к востоку и к югу от города; а проклятый треск звучал чаще и еще сильнее. Пока я осматривался, моя ныне покойная жена изо всех сил кричала мне из дома, откуда меня было видно, чтобы я спустился. Я еще смотрел сверху по сторонам, когда услышал ее крик со ступеней колокольни и был вынужден спуститься. Она уже взобралась на первую ступень и, растрепанная, оплакивала меня, крича в голос. Я заставил ее спуститься вниз и, вместо того чтобы отвести ее домой, повел к попу Стефану, но у него никого не было дома; сами они ушли к находившемуся чуть выше по улице дому старика Христо Папазоглу, так что я проводил ее туда и оставил там, у них, и вновь вышел из дома; мне не сиделось взаперти на одном месте. Я пошел в верхнюю часть города — никого нет, тишина на улице. Тогда я завернул к дому Папазоглу, и вдруг на лошадях без седла навстречу мне выехали Блонд и его денщик-арнаут, мчащиеся со всех ног. От радости я не мог стерпеть и прокричал ему:

— Уурлар олсун, аа! (Счастливого пути!)