Коллектив авторов – Полвека в Туркестане. В.П. Наливкин: биография, документы, труды (страница 93)

С неменьшим удивлением отнеслись туземцы и к тому факту, что деньги и посылки, доверчиво сдаваемые ими совершенно неизвестному лицу, какому-то, очевидно, мелкому и бедному почтовому чиновнику, не только никогда не пропадают, но, наоборот, всегда в целости доходят по назначению в очень короткий срок.

Эти факты, к которым мы давно присмотрелись, на туземцев, выросших среди правонарушений и бесчинств ханского правительства, производили глубокое, неотразимое впечатление, заставляя их волей-неволей признать относительное совершенство нашей машины, нравственную высоту нашего закона и право значительной части русского служилого люда на полное доверие.

Эти маленькие факты из жизни таких маленьких и загнанных учреждений, как уездные почтовые и телеграфные конторы, в свое время сослужили великую службу русскому делу в крае, приучая туземное общество доверчиво относиться к тем учреждениям, которым народ вверял свои трудовые деньги и свои документы, причем попутно с этим с первых же шагов водворения здесь нашей гражданственности подготовлялся нравственный и материальный успех и других, в особенности же финансовых, учреждений, каковы казначейства, банки и проч.

Справедливость требует, однако же, отметить наряду с вышесказанным и тот факт, что, поскольку туземцы отдавали должное нашим почтовым учреждениям, являвшим собой один из первых даров или благ русской гражданственности, постольку же их невольно коробило от разного рода инцидентов на почтовых станциях, куда они являлись в качестве проезжающих, и после того, как высшее начальство многократно старалось уверить их, что отныне туземцы такие же подданные Белого Царя[543], как и природные русские.

Русский свободно доезжал на почтовых[544] от Ташкента до Оренбурга в три недели. Сарт ехал месяц, а то и полтора. Если же необходимость заставляла очень торопиться, то приходилось платить большие деньги почтовым старостам для того, чтобы находились свободные лошади.

Впоследствии сарты изыскали и иной путь спасения: сарт подыскивал себе попутчика, русского офицера или чиновника, едущего по казенной надобности, с так называемой казенной подорожной[545]. Русский вносил в это предприятие казенную подорожную, к которой иногда присовокуплял и меньшую часть де нежных путевых расходов; сарт брал на себя или все денежные расходы или большую часть их и тогда ехал быстро.

Но и этот способ не всегда оказывался удовлетворительным, ибо часто случалось, что русский тура напивался дорогой и колотил своего попутчика.

Если на почтовой станции, кроме проезжающих сартов, никого не было, староста, конечно, за должное вознаграждение, охотно ставил им самовар и оказывал обычные в этих случаях услуги. Но вот к станции подъезжает большой тарантас, из которого выходят русский тура, его жена и дети. Все они входят в комнату для проезжающих. Дама имеет усталый вид, садится на жесткий, обитый кожей диван, брезгливо смотрит на сартов и говорит что-то старосте на своем непонятном языке. Весьма снисходительный раньше, староста сразу делается очень грубым и, не дав допить чая, гонит сартов на двор, где после долгих размышлений они приходят к убеждению, что если высшее начальство старалось уверить их в равноправности с русскими как подданными Белого Царя, то, конечно, имело к тому основания, но что эта равноправность должна рассматриваться лишь как теоретическая тенденция, практическое значение которой зависит в данном случае от настроения русской дамы и почтового старосты.

И так почти во всем, почти на всех стезях общественной и служебной жизни.

И несмотря на это, сарт долгое еще время преклонялся пред совершенством нашей машины и одухотворяющего ее закона, а попадая в положения, подобные вышеописанному, старался думать, что это не более как случайности, зависящие от индивидуальной недоброкачественности тех или других лиц.

Как ни велик был нравственный успех таких учреждений, как почта, телеграф и даже наш прежний местный дореформенный суд[546], отличавшийся многими крупными недочетами, как ни велик был этот успех в смысле мирного завоевания симпатий к нам среди некоторой части населения, главным образом среди торгового класса, но апогей этого явления был достигнут несколько позже, когда введение выборного начала и реорганизация податного дела заставили громадное большинство населения, весь многочисленный земледельческий класс, открыть наконец глаза и осмотреть нас более или менее пристально и внимательно.

Введение выборного начала, при котором народные судьи (казии – у оседлых и бии – у кочевников), волостные управители и сельские (или аульные) старшины избираются самим населением и лишь утверждаются в должностях подлежащими чинами русской администрации, губернаторами и уездными начальниками, несомненно, не могло не привлечь к нам некоторой доли симпатий многочисленного сельского, земледельческого класса, ибо безличное, бесправное и всеми обиравшееся при ханском правительстве сельское население, получив такое крупное гражданское право, как право избирательное, гарантирующее ему возможность некоторого участия в делах управления, воспрянуло духом, почувствовав под собой некоторую почву, а внутри себя – некоторую долю нравственной, гражданской силы. Поэтому оно, невзирая на злобное шипенье нашей оппозиции, книжников, продолжавших упорно сторониться нас, и невзирая даже на продолжавшееся и продолжающееся обирание народа, не могло не смотреть относительно любовно на ту руку, которая дала ему это избирательное право.

Особенно же большое значение имело введение выборной системы для кочевого населения, где до того времени общественный быт держался на устоях родового начала, при котором наиболее родовитые и богатые люди держали в своих не всегда чистых руках и материальную, и юридическую жизнь народа.

Выборное начало нанесло решительный удар этому старому порядку вещей, ибо народ, имевший старые счеты с родовичами, изверившийся в их готовности служить интересам бедного люда и возлагавший надежды на свою собственную среду (что, конечно, далеко не всегда оправдывалось), в этой последней стал искать себе официальных представителей, весьма часто поступаясь при этом интересами и целостностью рода, которая при новых условиях утратила наибольшую часть своего прежнего практического значения.

Подобные этим результаты дало и введение податной реформы.

Несмотря на многие шероховатости частностей этого дела, вроде объедания и обирания землемерами сельских старшин и волостных управителей, которые восстановляли такие нарушения их личных бюджетов за счет народного кармана, народ все-таки видел в существе этой операции стремление русской власти упорядочить податное устройство, устранив из него все то, что, будучи нежелательным с точки зрения государственного фиска, во многих отношениях являлось вместе с тем стеснительным и для населения, что имело, например, место при хераджной системе, когда туземец не смел убрать с поля обмолоченный и провеянный уже хлеб, часто гноя его под дождем до тех пор, пока не явится сборщик податей, не обмерит хирман[547] и не определит той части зерна или ее стоимости, которая должна поступить в казну в качестве хераджной подати.

Это благоприятное для нас общее первоначальное впечатление, произведенное на туземное население податной реформой[548](по крайней мере в Фергане, где реформа была введена раньше, чем в двух остальных областях), в частности, усугублялось тем обстоятельством, что некоторые из уездных начальников, в качестве председателей уездных поземельно-податных комиссий стоя на страже интересов казны, вместе с тем проявили несомненную и очевидную для туземцев заботливость и об их интересах.

Наряду с большим числом стяжателей и грабителей, из которых большинство остались безнаказанными, среди представителей русской администрации было все-таки несколько таких, которых народ чтил за недюжинный ум и за еще более недюжинную душу. Народ, привыкший видеть в ханских хакимах притеснителей и грабителей, не мог не ценить тех, в ком встречал противоположные качества.

Так было, например, в Фергане с П.В. Аверьяновым, простота образа жизни и обращения, доступность, человечность, правдивость и безукоризненная честность которого так резко бросались в глаза населению, что среди последнего одно время ходили даже слухи о том, что он хасыль, т. е. достигший одной из первых степеней святости, когда человек приобретает способность являться во сне другим людям и предупреждать их о грозящей опасности.

Наличности среди администрации небольшого числа лиц этого разряда оказывалось достаточным для того, чтобы туземцы временно закрывали глаза на действия других, оставаясь при убеждении в совершенстве нашей государственной машины и в высоте нашего закона.

Следует упомянуть также и о том, что к нам, в особенности на первых порах, в разных слоях туземного населения тяготели значительное число молодежи обоих полов и все те, кому претили мелочные и малоосмысленные требования местного мусульманского домостроя.

Здесь необходимо припомнить в общих чертах то, что выше было сказано о строе духовно-нравственной жизни туземного общества накануне нашего прихода в край.

Масса людей тяготилась во многих отношениях действительно тягостными в то время условиями жизни; одних угнетали непрестанные поборы, бесчинства и самоуправство клики правительственных агентов; других возмущала наглая продажность казиев; третьи не могли без содрогания не только видеть то и дело совершавшиеся казни, но даже и слышать о них; четвертые тяготились неизбежной тогда необходимостью лицемерить в сфере показного выполнения, по существу, невыполнимых требований мусульманского домостроя, оснащенного веками установившимися местными обычаями.