Коллектив авторов – Петр I (страница 77)
Вы легко поймете, что письмо это следует хранить в большой
Генерал-лейтенант Шенбек, прослуживший царю три года, получил отставку и отпускается домой во внимание к его преклонным летам и болезненному состоянию. Но в этой милости отказано сотне немецких офицеров, из которых одни хотели оставить службу вследствие ее неустройств, другие – вследствие бесценности русской монеты, которую здесь принимают только по очень низкому курсу. Генерал Огильви на свою просьбу об отставке еще не получил никакого ответа. <…>
17 ноября [1705 г.] я имел непродолжительное совещание с графом Головиным, причем пожелал узнать, что царь думает по поводу вопросов, которые так долго остаются не решенными в наших переговорах? Граф извинился, ссылаясь на суету, в которой двор непрерывно находился во все продолжение кампании, но подал надежду, что дня через два или три вопросы эти будут рассмотрены.
Затем он высказал, что царь по-прежнему желал бы доказать державам свою готовность прекратить пролитие христианской крови и охотно бы вступил в переговоры о мире; для этой цели он
19-го вечером царь с несколькими из важнейших своих сановников неожиданно посетил прусского посланника,
Потрудитесь обратить внимание, что царь более чем когда-нибудь серьезно расположен к мирным переговорам. Это объясняется стечением многих обстоятельств: он опасается за ход войны, который все еще не решителен, и утомляется тяжким образом жизни, который начинает отзываться на его здоровье; страна источена рекрутскими наборами и обеднела от податей на содержание армии и уплату субсидии королю польскому. Негодность русской государственной монеты (которую москвитяне привезли и сюда) влечет за собою большие беспорядки в расходах и вызывает неудовольствие как у офицеров, так и у солдат. Русские завидуют полякам, да и не вполне уверены в намерениях короля. Кроме того склонности союзных монархов мало сходны, хотя король польский при каждом столкновении выказывает необычайную снисходительность и умеренность. Ко всему этому прибавьте общее недовольство в Москве, образчик которого правительство видело в недавнем астраханском бунте10; он и до сих пор, очевидно, не вполне усмирен, хотя донесения и стараются смягчить истинное положение дел.
Вчера я имел аудиенцию у царя, который обещал переговорить о моих делах с графом Головиным в тот же вечер или сегодня и затем дать мне окончательный ответ, так что со следующею почтой надеюсь прислать вам более полный отчет, а пока употреблю все средства, чтобы доставить удовлетворение нашим купцам…
Р. S. Сию минуту прусский посланник уведомил меня, что завтра рано поутру он выезжает в Берлин. Надо полагать, что царскому посещению придано более значения, чем угодно сознаться посланнику. Не могу, впрочем, сказать, касается ли предположенная поездка мирных переговоров или вопроса об очищении Курляндии11.
Р. S. Прусский посланник, зайдя ко мне с прощальным визитом, рассказал, будто царь наконец согласился очистить Курляндио на известных условиях, на которые еще неизвестно, согласится ли король прусский. Это и составляет причину предстоящей поездки посланника в Берлин.
Посредничество, которого от вас домогаются, судя по характеру домогательств, вероятно, требуется очень серьезными обстоятельствами, но в то же время не похоже, чтобы царь или шведы склонились на какую-нибудь сделку, пока они считают себя еще в силах продолжать войну; кроме того ради чести и выгод королевы не желательно допускать посредничества между воюющими сторонами помимо участия ее величества. Сэр Робинзон еще прежде выражал мне свое мнение о том, как Швеция расположена встретить предложения о мире; а так как кампания этого года прошла почти исключительно в передвижениях и лагерных эволюциях, без видного дела, она, полагаю, изменила положение вопроса разве в том отношении, что король шведский еще на год приблизился к своему разорению. Что же касается до сделанного вам предложения об обмене пленных, я, согласно приказанию ее величества, сообщил о нем шведскому посланнику как о вести, которая может быть полезна его государю. Получив ответ от него, я в состоянии буду судить, какого успеха можно ожидать при дальнейших переговорах по этому поводу, и тогда испрошу новых распоряжений у ее величества. Я желал бы, чтобы вы по-прежнему, присылали нам подробные известия и старались разузнать, какими условиями мира могли бы удовольствоваться царь и шведы при настоящем положении дел. <…>
24-го минувшего октября я имел честь сообщить вам о желании московского двора, чтобы ее величество приняла на себя посредничество по заключении мира между ним и Швецией или, по крайней мере, по вопросу о размене пленных или о разрешении им проживать в Англии и Голландии под обязательством не служить более в рядах армии в течение настоящей войны. Я каждый день ожидал вашего ответа в надежде предупредить собственноручное письмо от царя к ее величеству по этому поводу; 17 декабря, однако, он вручил мне прилагаемое письмо, а граф Головин дал мне копию (или, вероятнее, перевод) с него.
Царь спрашивал меня также, писал ли я об отправке в этом году корабля в Петербург с разрешения короля шведского? Государь желает только присылки из Англии некоторых медикаментов, вин и других припасов для собственного употребления, так как, чувствуя себя нездоровым, намеревается полечиться и пожить в Петербурге весною недель пять-шесть. Его величество уверял меня, что сам всегда готов сделать в десять раз более для короля шведского, если он пожелает. Это по крайней мере умеренно и любезно и вызывает на доброжелательный ответ. <…>
Неделю тому назад, едва начав письмо к вам, я должен был оставить его, чтобы поспешить на свидание с царем, в дом некоего полковника Брильи, куда мне назначено было явиться к государю, который прибыл в Москву несколькими часами ранее, чем его ожидали; потому я поручил секретарю своему отправить отчет о царском приезде (5 декабря) и о других здешних событиях, и сэр Льюис, вероятно, уже передал вам этот отчет; он не настолько важен, чтобы повторять его еще раз.
Его царское величество принял меня весьма любезно, со знаками особого почета, и в разговорах со мною о разных предметах провел большую часть праздника, который состоял из ужина и бала и продолжался почти семь часов. Он не упускал случая выразить свое уважение к особе и дружбе ее величества и приказал мне засвидетельствовать ей благодарность за недавние знаки благорасположения к нему. Царь также очень почтительно упоминал о Шоуэлле и выражал крайнее сожаление о печальной судьбе этого адмирала12.
Так как со времени последнего пребывания царя в столице прошло два года, до его приезда отложено было такое множество дел, что все время его отдано работе: каждое утро он занят в совете со знатнейшими лицами, толкуя о настоящем положении дел, об увеличении армии, об усилении флота и укреплении Петербурга и вообще о приготовлениях к защите страны. Нескольких из главных заговорщиков, заключенных здесь еще со времени астраханского бунта, снова допрашивали в присутствии царя; других, замешанных в донском мятеже, пытали с целью узнать, кто их сообщники и чего они домогались, но несчастные упорно утверждали, что учиненный ими беспорядок был вспышкою, вызванной неосторожной строгостью Долгорукого и его отряда, который, под предлогом разыскания дезертиров, грабил жителей и обманывал станичных старшин13.