Коллектив авторов – Петр I (страница 76)
На другое утро государь отправился говеть к Троице. Это знаменитый и очень богатый монастырь милях в пятидесяти от Москвы. Он составляет такую же святыню, как храм Богоматери в Лоретте, в Италии, или келья Св. Девы (Maria-Zell) в Штирии, и не многие из русской знати решаются предпринять что-либо серьезное, не поклонившись святителю Сергию, которому приписывают многие чудеса и которого чтут наравне с главным покровителем русских, святителем Николаем. У царя, впрочем, есть и особая причина ехать на богомолье: при его ежегодных посещениях Троицкий монастырь подносит ему обыкновенно в дар от десяти до пятнадцати тысяч фунтов стерлингов в знак признательности за свои доходы и привилегии, которые остались нетронутыми, несмотря на то что права прочих монастырей значительно ограничены за последнее время9. Его величество возвратился сюда прошлою ночью и в конце этой недели отъезжает к армии.
Потрудитесь принять во внимание, что эта постоянная суета не дала мне почти никакой возможности поговорить с царем о делах. Я снова обратился к графу Головину, который 30-го числа минувшего месяца сообщил мне, что ответ на мою записку готов, одобрен его величеством и передастся мне, как только он будет переведен на голландский язык. Я избрал этот язык для переговоров, так как царь сам прекрасно понимает его, а мне не хочется вполне зависеть от переводчиков. Граф прибавил, что впоследствии нам необходимо будет иметь одно или два совещания по этому же вопросу, для чего он намерен остаться в Москве дней шесть или восемь долее, чем государь.
Затем, спросив, решился ли я следовать за царем на время кампании, он прибавил, что его величество предоставляет мне в этом полную свободу, но очень будет рад, если я последую за ним, что, впрочем, необходимо, если королева думает приступить к торговому договору, который, в данную минуту, государь готов заключить на условиях весьма выгодных для английской нации, предполагая открыть торговлю Балтийским морем. Этим путем Россия не надеется и не желает провозить какую-либо военную контрабанду, способную вызвать справедливое преследование со стороны короля шведского, а только думает открыть доступ обыкновенным товарам для местного потребления и приобрести возможность доставлять на иностранные рынки произведения прибрежного края, которые иначе залеживаются и портятся или должны отправляться в Архангельск с большими хлопотами и расходами. Я отвечал, что не могу высказаться по предложенному вопросу, пока не узнаю воли ее величества, однако выразил мнение, что планы царя вряд ли осуществимы в настоящее время, так как слышно, что шведы летом намерены блокировать Петербург и Нарву эскадрой в двадцать военных кораблей и не допускать к этим берегам ни одного купеческого судна. Граф выразил недоумение, как шведы могут считать
Я должен сознаться, что недостаточно знаком с нашим морским законодательством и с обычаями морского дела, потому не могу вести прений с русскими министрами по затронутому вопросу; не знаю я и правил, которыми эскадры ее величества руководствуются, крейсируя у берегов Франции; как они при многократных блокадах Дюнкирхена держались относительно кораблей под нейтральным флагом, нагруженных обыденным товаром; потому я должен почтительнейше просить ваших инструкций – как отвечать по этим вопросам, с которыми ко мне, по-видимому, еще обратятся не раз, так как царь до того горячо стремится положить начало торговле Петербурга, что я надеюсь обеспечить флот ее величества всевозможными запасами на все время настоящей войны, беспошлинно или за самую незначительную пошлину и притом без всяких обязательств с нашей стороны, если Англия получит от Швеции разрешение торговать с одним из портов Балтийского моря, не осаждаемых и не блокируемых с суши и с моря в данную минуту.
Второго мая я имел честь сообщить вам, что накануне вечером царь возвратился от Троицы, где говел. Мне передали, будто он намерен выехать из Москвы на следующий же день, потому я просил графа Головина известить меня, когда удобнее явиться к его величеству и пожелать ему доброго пути. Граф обещал исполнить мою просьбу, но прибавил, что царь, кажется, намерен сам осчастливить меня своим посещением. Действительно, вечером государь прибыл ко мне и милостиво принял от меня скромное угощение. С ним были только граф Головин да еще четверо или пятеро из русской знати. Царь, по-видимому, был в прекрасном настроении.
Когда стол убрали, он посадил меня возле себя и приказал мне поблагодарить ее величество за присылку уполномоченного к московскому двору, при котором уже давно не появлялось ни одного официального лица от английского правительства. Он поручил мне также засвидетельствовать ее величеству, что высоко ставит и ценит ее дружбу и лично ее особу и рад будет случаю доказать, что слова его – не пустые уверения. Доказательство этому, прибавил он, найдете и в переданных мною графу Головину распоряжениях по поводу вашей записки. Затем он пригласил меня следовать за ним во время кампании, при которой могут встретиться случаи, о которых уместно будет сообщить мне.
В ту же ночь царь отправился далее в Смоленск, но, отъехав миль пять от Москвы, почувствовал сильный приступ лихорадки, который принудил его возвратиться в столицу. Собственно болезнь постигла его еще в Воронеже и постоянно беспокоила его в последнее время, но он надеялся сломить ее путешествием и усиленным движением. Обычные пароксизмы <приступы>, действительно, не повторялись последние три-четыре дня, но с тех пор возвратились с большею силой, чем когда-нибудь, и поездку в армию приходится отложить до выздоровления, которого царь ждет с крайним нетерпением; он часто повторяет, что присутствие его в армии необходимо: дней десять тому назад ей приказано было не трогаться с места и не предпринимать ничего до приезда государя.
В своих письмах к вам я так часто упоминал о царском любимце, что, полагаю, не излишне будет хотя несколько познакомить вас с его личностью, пока не представится безопасного случая препроводить вам более полные о нем сведения. Это человек очень низкого происхождения, необыкновенно порочных наклонностей, вспыльчивый и упрямый. Мне передавали из довольно достоверных источников, что он не умеет ни писать, ни даже читать. Низкое происхождение не дало ему случая получить образование, а прямое возвышение на высшие должности помимо всякого подчиненного положения лишило его возможности сделать личные наблюдения или научиться чему-нибудь из собственного опыта. Между тем он своим рвением и вниманием к царской воле сумел войти в беспримерную милость к царю: он состоит дядькой юного царевича, губернатором Ингрии, да, собственно, и всего государства Московского, в котором ничто не делается без его согласия, хотя он, напротив, часто распоряжается без ведома царя в полной уверенности, что распоряжения его будут утверждены. Он заявляет притязания на такую же неограниченную власть в армии, что уже не раз вызывало и, вероятно, еще не раз вызовет серьезные столкновения с фельдмаршалом Огильви; фельдмаршал же Шереметев терпит от него еще большие стеснения и неприятности. <…>
Полагают, что с его же помощью король польский убедил царя подвинуться далее в Литву, отложив осаду и бомбардирование Риги до другой кампании. Этого, впрочем, следовало желать. Русская армия, о которой я 14 марта сообщил вам самые обстоятельные сведения, состоит приблизительно из сорока тысяч человек русских регулярных войск, из пятидесяти тысяч казаков, из неопределенного числа поляков и литовцев и пятитысячного отряда саксонской конницы, вверенной генералу Пейкулю. Вы уже знаете, как мало следует полагаться на численность и доблесть поляков или казаков; несмотря на это союзники, доверяя общей численности своего войска, намереваются вступить в решительную битву со шведами (которые, как они надеются, вынуждены будут раздробить свои силы и не смогут противостоять русским) и отступят от этого рискованного намерения разве только поближе взвесив угрожающую опасность и предостережения генерала Огильви. Действительно, в случае, если существующая русская армия будет расстроена, трудно сказать, откуда царь возьмет другую на ее место; литовцы, конечно, примкнут к победителю; между тем граница прикрывается от неприятеля только Смоленском (французы, перейдя Шварцвальд, достаточно доказали, что леса и горы преодолимы). В особенности, однако, следует опасаться, как бы, при первой неудаче, здесь не вспыхнуло серьезного мятежа со стороны дворян, раздраженных против любимца царского, или духовенства, недовольного уменьшением своих доходов, праздников и церковных торжеств, или самого народа, который вообще ропщет против насильственного введения иноземных обычаев и новых тяжких поборов.