Коллектив авторов – Петр I (страница 71)
Публикуется по изданию: Киевская старина. 1882. Т. 1. № 1.
Русский царь Петр, по условию с королем, хотя совершенно неожиданно для нас, явился в Раву на обратном пути из Вены. Местечко это лежит в 5 милях от Львова, в воеводстве Белзском; принадлежит роду Глоговских. Оба монарха условились встретиться в этом месте при следующих обстоятельствах. Известно всем, что царь Петр возымел беспримерное дотоле в России желание посетить чужие края. С этою целью он снарядил большое посольство, во главе которого находился француз Лефорт (последователь Кальвина), бывший некогда учитель фехтования и выдвинутый царем на место первого министра. Другой посланник, товарищ Лефорта, был русский – канцлер Головин. Их окружала свита, состоявшая более чем из 200 лиц; сам царь находился среди свиты под именем простого дворянина и для виду даже прислуживал посланнику, хотя и свои и иностранцы хорошо знали, кто скрывается под принятым incognito; но государю угодно было стать товарищем и даже слугою посланников. Отправившись кораблем из Архангельска, посольство высадилось прежде всего в Пиляве, в Пруссии брандебургской <восточной>. Здесь устроилось свидание царя с Фридрихом, электором брандебургским, и оба монарха гостили вместе в Кёнигсберге в течение нескольких месяцев, в то именно время, когда под Варшавою происходили совещания избирательного сейма. Из Кёнигсберга царь писал настоятельные письма к штатам Речи Посполитой и к примасу, поддерживая кандидатуру Августа, курфирста саксонского, и даже угрожая войною, в случае если бы избран был сеймом его соискатель, герцог Конти. Это послужило основанием дружбы и доверия, установившихся между царем и королем Августом.
Русское посольство вместе с царем Петром отправилось в дальнейший путь и, посещая многие земли и государства, странствовало в течение 2 лет. Оно объехало Данию, Англию, Голландию. В амстердамском порте царь сам занимался плотничеством при постройке корабля; оттуда он отправился в Вену, желая потом посетить Венецию и Рим. Но во время пребывания в Вене, где император Леопольд принимал царя с величайшими почестями, последний получил известие о сильном возмущении против него, произошедшем в Москве, которое подавил весьма удачно Шереметев; однако царь, не зная последнего обстоятельства, решился лично поспешить, через Польшу и Литву, для укрощения мятежа. Бросив свиту и багаж, он вместе с Лефортом и Головиным, на десяти простых повозках, нанимая лошадей от города до города, даже не взяв для себя коляски, приехал в Краков, а оттуда в Раву.
Отец мой1 в то время, ожидая приезда короля во Львов, призвал туда своего товарища, гетмана польного коронного, Феликса Потоцкого, и многих сенаторов, панов и военных чиновников. Вдруг к нему явился саксонский офицер с собственноручным письмом короля Августа, извещавшим о неожиданном приезде царя в Раву. Король писал, что постарается удержать царя, и приглашал гетмана приехать для свидания с ним. Любопытство и желание видеть царя в Польше, особенно такого царя, которого называли чудом среди монархов, заставили панов гетманов поторопиться; мы собрались поспешно и прилично. Случилось это в 1698 году, после праздника ев. Иоанна (т. е. после 24 июня). За четверть мили перед Равою гетманы и сопровождавшие их паны сели на верховых лошадей, их окружил отряд отборной конницы до полутора тысячи. На рынке города Равы мы увидали королевские палатки, примыкавшие к еврейским домам, в которых квартировали царь и король. Король ожидал нас в палатке и, поговорив немного с отцом моим, сказал: «Мой гость немного своенравный, потому пойду спрошу: много ли лиц он пожелает принять вместе с вашею милостию?» Возвратившись, король сказал, что царь желает видеть только гетманов и сенаторов, потому пригласили нас только 8 человек (меня в качестве русского воеводы), и король провел нас частным ходом чрез заднюю улицу в дом, где царь остановился. Отец мой сказал приветственную речь по-польски, благодарил за честь, оказанную посещением королю и всей Речи Посполитой, и вспомнил о древней дружбе и союзе между обоими государствами. Во время этой речи царь как будто несколько отстранялся, когда же мой отец кончил речь, он быстро подошел и сказал: «Благодарю вашей милости, шосьте брата моего Августа королем обрали»; затем он уверял нас в дружбе своей к полякам. Вслед затем король пригласил царя и всех нас присутствовавших к обеду, приготовленному в другом доме. В средине стола сидели король и царь; последний с левой стороны, потому что он все-таки настаивал на своем incognito. Затем возле короля мой отец и все мы, польские сенаторы; возле царя его посланники, а за ними саксонские генералы. За обедом случилось три происшествия: первое – все мы допьяна напились, второе – царь приказал принести драгунский барабан и исполнил на нем все сигналы так искусно, как не сумел бы исполнить ни один музыкант в армии. Виновником третьего происшествия был пан Потоцкий, тогда стражник коронный, а впоследствии воевода белзский; рассердившись за то, что его не допустили к царю и не пригласили к столу (хотя та же участь постигла и моих братьев, обозного и хорунжего коронных), он побил пана Пребендовского, управлявшего в то время двором королевским. Его насилу успокоили тем, что допустили его после обеда в царскую комнату.
Целую неделю прожили мы на глазах у обоих монархов, наши же собственные глаза были слишком слабы для того, чтобы прозреть дела, занимавшие венценосцев; они очень секретно, без ведома Речи Посполитой, трактовали тогда о тяжелой войне со Швециею и обязались действовать совместно. Для того чтобы прикрыть свои переговоры благовидным предлогом, король пригласил одних только гетманов, будто на тайное совещание, мне же предоставил честь быть на этой конференции в качестве переводчика, знающего французский и русский языки. На совещании король жаловался царю на германского императора за то, что он, без ведома своих союзников, подписал предварительные условия мира с Турциею в Карловице, весьма для нас тягостные, именно условие, по которому каждому признавалось право на те области, которыми он владел; между тем мы не завладели никакою турецкою областью, а турки сохраняли Каменец2. Затем он спросил царя, какие инструкции он дал своим уполномоченным в Карловице: подписать ли трактат совместно с императором, приняв это условие, или продолжать войну с турками в случае, если император, отставши от союзников, заключит трактат только от своего имени? Царь ответил: «Хотя указанный пункт для меня не вреден, ибо я овладел славным приморским городом Азовом и двумя турецкими крепостями, расположенными на Днепре: Аслан-керменом и Кизик-керменом, однако, ради любви к брату моему Августу и ради интересов Речи Посполитой, я готов продолжать войну с турками, хотя бы император и заключил отдельный мир без нашего участия». Все это говорил он, согласившись предварительно с королем, для того чтобы скрыть условленную войну против Швеции, предполагая вести ее без согласия Речи Посполитой. Кончил он речь свою уверением, что он останется верным союзником Речи Посполитой и братом и другом короля Августа и т. и. Таким образом, мы, поляки, не имели и тени подозрения относительно шведской войны и заключенного с королем по этому поводу союза, пока дело это не разразилось два года спустя.
Между тем мы провели целую неделю среди пьянства и маневров саксонского войска, которого от 7 до 8 000 кавалерии и пехоты король собрал под Равою. Оба монарха забавлялись ежедневно маневрами и потом сильно пили. Царь, одетый в простое серое плате, страшно бегал по полям во время маневров. Однажды в толпе на него нечаянно натолкнулся лошадью конюший польного гетмана, Феликса Потоцкого. Царь немедленно ударил его нагайкою. Тогда конюший (не знаю, узнал ли он лицо или нет) обнажил саблю; то же сделали его товарищи и быстро бросились на него. Царь бежал от них, пока кто-то, узнав его, не крикнул: «Остановитесь, это царь». Царь прибежал, запыхавшись, к королю, возле которого стояли мы с отцом, и сказал моему отцу: «Твои Ляхи хотилы мене розрубаты!» Отец мой хотел немедленно произвести следствие и наказать виновных; но царь остановил его, утверждая, что он первый кого-то ударил; вероятно, он не желал придавать дела огласке. Моего отца царь полюбил чрезмерно и повторял ему несколько раз: «Если бы ты был моим подданным, то я бы уважал тебя и выслушивал, как отца». Меня всегда называл «сусидом» по поводу Белой Церкви, и ради этой чести я должен был пить вместе с ним водку, пока от нее не заболел. Наконец, кончивши частные переговоры с королем, царь уехал в королевской коляске, в сопровождении своих тележек, направляясь через Литву в Москву, а гетманы возвратились во Львов, ожидая прибытия туда короля.