Коллектив авторов – Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России (страница 83)
Возможность постоянно присутствовать в публичном пространстве, демонстрировать наличие альтернативной позиции, создавать информационные поводы в медиа – все это становится возможным благодаря перформативному сдвигу, произошедшему в данной мемориальной практике, позволяющему использовать констатирующую, мемориальную составляющую (цветы, свечи, портреты) для выражения политических смыслов.
Для осмысления мемориальных процессов Александр Эткинд использует метафору, противопоставляющую «твердую память» (монументы и памятники) памяти «мягкой» (исторические, художественные и иные нарративы)[1234]. По мнению Эткинда, эти два вида памяти принципиально различаются в своем отношении к публичной сфере: «Интеллектуальные дискуссии плюралистичны, а монументы монологичны: на месте, где возведен памятник, у него обычно нет соперников. Памятники не конкурируют и не спорят»[1235]. Принимая форму «места памяти» в терминологии Пьера Нора[1236], коммуникативный локус обретает временную легитимность в контролируемом публичном пространстве. В свою очередь, в ситуации кризиса политической коммуникации пространство мемориала оказывается менее важно как место коммеморации и более важно как платформа политической коммуникации. Именно лиминальное положение низового мемориала позволяет ему быть между «твердой» и «мягкой» памятью, быть мемориалом и одновременно открывать пространство для дискуссии, создавать поле для коммуникации между властью разных уровней и низовыми (
В качестве платформы политической коммуникации мемориал оказывается в ряду функционально схожих феноменов российской общественной жизни. Поиск путей для политической коммуникации в публичной сфере приводит к самым неожиданным решениям – к использованию в качестве коммуникативных инструментов того, что изначально для этого не предназначено. Помимо мемориальных практик, это может быть, например, тело – как у художника Петра Павленского, или амвон главного православного храма страны – как у Pussy Riot. Сделать политическое безобидным и безобидное политическим – основная идея так называемых наномитингов, в которых политические плакаты прикреплены к маленьким плюшевым игрушкам[1237]. Мемориал также сглаживает, смягчает, делает менее опасными политические высказывания. Это в полной мере чувствуют и сами активисты: «Просто я человек, которого задерживали на Красной и Манежной площади не один десяток раз, в первые дежурства для меня была такая странность, что я здесь нахожусь и почему-то не бежит полиция, ничего там…»[1238].
Лиминальная позиция мемориала хорошо выражается в том, что активисты вынуждены всегда быть осторожными и заботиться о том, чтобы не давать повода переквалифицировать мемориал в политический пикет. Именно поэтому мемориал практически не содержит прямых политических высказываний и плакатов. Он становится платформой политической коммуникации в первую очередь за счет своей перформативности, а не через прямые политические призывы. Обусловленность политической активности мемориальными действиями очевидна самим волонтерам: «Наше присутствие здесь оправдано тем, что мы занимаемся наведением чистоты и порядка на мемориале», – утверждает Т., волонтер мемориала.
Коммуникативный фон низовых мемориалов порождается, с одной стороны, ритуалами скорби, с другой – лежащими в основе низовых мемориалов теориями заговора, то есть идеями, что истиной причиной той или иной трагедии является не озвученная официально причина, а иная, которую власть намерена скрыть от общества[1239]. Убийство Немцова дает множество поводов для такого рода спекуляций, также мотивирующих активистов («Мы будем тут, пока не будет назван настоящий заказчик»). Немаловажно и то, что теории заговора заключают в себе потенциальный выход на любую политически резонансную тему. Именно поэтому в обоих мемориальных маршах в память о Борисе Немцове было много плакатов и лозунгов о Путине, Кадырове и коррупции[1240].
Теории заговора сильны не только внутри сообщества мемориала, но и в среде их оппонентов. Последние полагают, что мемориал у стен Кремля является спланированным проектом американских спецслужб, а активисты получают деньги из американского посольства за свои дежурства[1241]:
К нам воры приезжали с Ростова. Они сказали нам такую фразу: «Вы что, правда за бесплатно?» – «Как вам это доказать? Справку принести из банка, что мы от госдепа денег не получаем?» – Они сказали: «Ну, уважуха вообще, ребята. Потому что мы все за свое, а вы за общее рубитесь» (С. К., волонтер мемориала).
Установка мемориальной таблички на мосту декларируется как одна из важных целей сообщества мемориала, после достижения которой дежурства на мемориале могут быть сняты. Это также порождает острую общественную дискуссию вокруг мемориала. Небольшая табличка, стилизованная под официальные городские обозначения, с надписью «Немцов мост» является наряду с календарем, ведущим счет дней с момента убийства, смысловым центром мемориала. Лидеры оппозиции и социальные активисты ведут публичную кампанию по сбору подписей за установку постоянного памятного знака – мемориальной таблички на месте убийства Немцова[1242].
Желание сообщества мемориала и сподвижников Бориса Немцова установить на Большом Москворецком мосту мемориальную табличку является частью другой общественной дискуссии. По закону увековечивание памяти в Москве возможно не ранее чем через десять лет после смерти человека[1243]. Именно на этот факт указывают оппоненты сообщества мемориала[1244]. Однако, как показывает история, этот закон соблюдается совсем не так строго. Так, в августе 2004-го, несмотря на протесты жителей, одна из улиц в Москве получила имя Ахмата Кадырова, первого президента Чеченской Республики. Это произошло всего через четыре месяца после того, как Ахмат Кадыров погиб при взрыве в Грозном. Показательна в этом отношении ситуация в Ярославле, где установка памятной доски на доме, в котором жил Борис Немцов, была признана незаконной[1245]. Однако в городе в 2012 году установлена мемориальная доска в память о ярославском хоккеисте Иване Ткаченко, разбившемся в авиакатастрофе в 2011 году, несмотря на то что в Ярославле установка таких досок возможна лишь через двадцать пять лет после смерти[1246]. Вопрос об установке мемориальной доски – это вопрос о том, в отношении кого могут быть сделаны исключения. Таким образом, дискуссия вокруг установки памятного знака на Большом Москворецком мосту выходит далеко за рамки конфликта, порождаемого этим конкретным мемориалом.
Мемориальная доска, если она будет установлена, сделает временную легитимность мемориала и его сообщества постоянной. Но она же, если следовать логике Александра Эткинда, закроет эту платформу для политического высказывания и коммуникации.
Переход в публичное пространство и закрепление в нем меняют характер взаимоотношений маргинального сообщества с окружением. «Публичная сфера работает на достижение консенсуса, тогда как публичное пространство сохраняет в себе потенциал борьбы и действия вопреки консенсусу»[1247]. Репрезентируя себя в виртуальном пространстве социальных медиа, сообщество оказывается окружено идейными сторонниками, чье мнение воспринимается как релевантное, и антагонистами, мнение которых обесценивается. Кроме того, последних можно отправить в бан-лист в интернете, очистив пространство репрезентации. Таким образом вокруг сообщества создается искусственная среда, не всегда соответствующая реальности. Выходя в публичное пространство, удерживая в нем место постоянного присутствия, оппозиционное сообщество вынуждено общаться лицом к лицу со своими оппонентами, что приводит к конфронтации с властью и ее сторонниками. Муниципальные службы, проправительственные активисты, русские националисты и неизвестные лица неоднократно предпринимали попытки уничтожить мемориал. В ответ с 28 марта 2015 года активисты установили круглосуточное дежурство на мосту, которое поддерживается до настоящего момента[1248].
В отличие от сообщества мемориала, его оппоненты не представляют собой консолидированной общности, хотя они объединены единым идейным провластным дискурсом. Мы можем условно разделить их на две большие группы – представителей власти и активистов.
Первые – это сотрудники организации «Гормост», отвечающей за состояние всех мостов столицы, и сотрудники МВД. Для них оккупированное пространство на Большом Москворецком мосту является прежде всего нештатной ситуацией в сфере их ответственности. Однако коммеморативный бэкграунд мемориала не позволяет им действовать в полную силу. «Гормост» может уничтожить мемориал под предлогом уборки моста, но не препятствует его моментальному воссозданию. МВД может задержать оппозиционных активистов после провокации проправительственных активистов, но никому из них за эти два года не было предъявлено серьезных обвинений, в том числе по статье 212.1 УК РФ («Неоднократное нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования»). Впрочем, обе эти структуры чутко реагируют на позицию первых лиц государства. После того как Владимир Путин критически отозвался о разрушении мемориала, сотрудники «Гормоста» стали лояльнее относиться к дежурным на мосту, зачастую позволяя им убрать наиболее ценные фрагменты мемориала с моста перед его мойкой[1249]. Впрочем, разрушения мемориала не прекратились полностью, и сообщество мемориала иронизирует на тему явного разрыва между декларацией высших властей и реальностью: «У нас, знаете, такой герб. [Орел] в одну сторону смотрит и в другую сторону смотрит. С одной стороны, он [Путин] разрешил – да, можно, а с другой – [говорят] это же пляски на крови. Было шестьдесят четыре погрома» (Г., волонтер мемориала).