В контексте моего исследования эту победу делает еще более важной то, что общество было мобилизовано особой группой журналистов, которые таким образом надеялись спасти своего коллегу от репрессий, регулярно применяемых государством в отношении тех, кто его критикует. Журналисты, которые сражались за свободу Голунова, сражались и за право беспрепятственно выполнять свою работу, а также за право граждан контролировать власти и знать, что происходит. Этот беспрецедентный случай показал, что в сегодняшней России людям нужна серьезная и правдивая журналистика, что они уважают честных репортеров, что профессиональная журналистика имеет значение и способна вызывать перемены в обществе и что в публичных сферах появилось уникальное журналистское сообщество. Оно не только развенчивает миф о всеобъемлющем контроле государства над СМИ, но и демонстрирует свое влияние на гражданское общество и свой мобилизационный потенциал. Я называю это сообщество альтернативной профессиональной журналистикой, отделяя ее от журналистики мейнстрима и подчеркивая ее профессиональную автономию. Далее я подробно объясню этот термин и его составляющие и приведу аргументы в пользу введения новой терминологии и теоретического аппарата для изучения публичной сферы и журналистики в современной России. Кроме того, я исследую изменения, произошедшие в российской медиасистеме в посткрымские годы (после 2014 года); указываю место, которое в ней занимает альтернативная профессиональная журналистика; анализирую предпосылки, обстоятельства и материальную инфраструктуру, позволяющие практиковать альтернативную профессиональную журналистику в условиях путинского режима, и рассказываю об аудитории альтернативных профессиональных журналистов, уделяя особое внимание ее потенциалу участия в общественной жизни.
Опираясь на поздние работы Хабермаса, в которых он утверждает, что государство должно контролироваться публичной сферой, а его легитимность напрямую зависит от того, насколько оно прислушивается к общественному мнению, я буду понимать публичную сферу как систему коммуникаций между государством и гражданским обществом[1259]. Согласно Хабермасу, СМИ в целом и журналистика в частности имеют особую роль в структуре публичной сферы[1260]. Хабермас считал журналистику одним из институтов/агентов, работающих внутри публичной сферы. Все ее участники, влияющие на общественное мнение, так или иначе отобраны профессионалами СМИ, благодаря которым лидеры общественного мнения стали вхожи в массовые аудитории и субкультуры[1261]. Следуя Фрейзер, критикующей раннюю хабермасовскую концепцию публичной сферы[1262], я использую множественное число понятия «публичная сфера», признавая множественность и разнообразие публик и арен для производства и циркуляции дискурсов и формирования и принятия социальных идентичностей[1263]. В дополнение к пространственной интерпретации концепции Хабермаса, продолжая мысль Бодруновой[1264], я также воспринимаю публичные сферы как набор коммуникативных процессов, в результате которых формируется общественное мнение. Таким образом, публичные сферы – это социальные практики, расположенные в публичных пространствах, где граждане заявляют о своих интересах и потребностях, исправляют свои невыгодные позиции в конкурирующих публичных сферах, обсуждают общественно важные проблемы и призывают власти к ответу. Этот утопический идеал основан на сочетании изначальной буржуазной концепции, подавляющей и исключающей многие социальные группы, и инклюзивных и эмансипационных веяний, появившихся на Западе в середине XX века. Этот идеал едва ли когда-либо существовал. Конечно, российские публичные сферы не соответствуют и не должны соответствовать этой идеалистичной модели. Однако она может быть очень полезной для теоретизации современных российских публичных сфер при определении их эмансипационного и политического потенциала. Хабермас утверждал, что граждане различных наций по-разному воспринимают права и свободы, инклюзивность и равенство, публичное обсуждение и решение проблем, что определяет их восприятие себя как членов политического сообщества[1265]. Эта статья исследует, как участники современных российских публичных сфер воспринимают свои гражданские права, какие возможности для публичного обсуждения они имеют и как они поступают, когда сталкиваются со структурными ограничениями.
В своем исследовании я использую комбинированную методологию, которую Сингер назвала «триангуляционным методом»[1266]. Моя вариация этого метода включает в себя три
традиционных метода, а именно: 1) включенное наблюдение, 2) глубинные интервью и 3) дискурс-анализ. Их комбинация позволяет наилучшим образом изучить, как в российских публичных сферах взаимодействуют журналисты, их аудитория и представители государства. Дискурс-анализ материалов СМИ и содержания разговоров с участниками исследования помогает полнее понять нынешние политические события и проанализировать данные этнографической части исследования. Два этнографических метода – включенное наблюдение и глубинные интервью – не только собирают данные для детального представления о практиках, опытах и личностях участников исследования, но также позволяют отследить несоответствия между тем, что они говорят и что делают. Это особенно важно для определения и анализа расхождений между тем, что, журналисты считают, они должны делать (какие нормы они провозглашают), и тем, что они на самом деле делают (какие нормы они практикуют)[1267].
Включенное наблюдение и глубинные интервью использовались, чтобы изучать и журналистов, и их аудиторию. Важно отметить непрерывное влияние данных обеих частей исследования друг на друга. Например, после того как в интервью журналист утверждал, что его СМИ, освещая конкретное событие, пыталось дать объективную картину и представить все точки зрения конфликта, а зритель этого СМИ в интервью обвинил издание в «либеральном уклоне», в последующем интервью с этим журналистом мы обсудили, почему зритель воспринял «объективную» работу как «предвзятую».
а) Группа журналистов. Журналистика как профессия производится и воспроизводится через локализованные практики журналистов и их взаимодействие со своим начальством, источниками информации, аудиторией, политиками и друг с другом. Институты медиа, как и политические институты, создаются и изменяются конкретными людьми и не могут быть восприняты как зафиксированные, неизменяемые данности. Поэтому лучшим способом для понимания процессов, которые образуют общественную формацию в определенный период времени, является изучение социальных практик и идентичности тех, кто их выполняет. Именно это позволяют делать инструменты этнографии. Рудакова предполагает, что этнографические методы способны «прояснить аналитический туман, неизбежный при структурно-типологическом анализе, соединяя изменения, происходящие на микроуровне, с потенциально историческими изменениями»[1268].
Я понимаю изучаемую группу журналистов как сообщество практики в рамках теории, предложенной Венгером[1269]. Сообщество практики – это группа людей, имеющих общие интересы и профессию и делящихся опытом друг с другом посредством демонстрации своих навыков. Этот вид социального участия создает общую идентичность индивидуальных членов сообщества, которая наилучшим способом может быть изучена именно инструментами включенного наблюдения. Наблюдение за общением членов сообщества друг с другом и за их практиками выявляет не только то, как дискурс профессиональных норм перенимается и мобилизуется, но и то, какая материальная инфраструктура доступна и какие ограничения мешают желаемому исполнению. Протокол выполнения включенного наблюдения фокусируется на компонентах принятия редакционных решений, моральных и этических дилеммах журналистов, отношениях со спонсорами, источниками информации, государственными чиновниками, а также на том, как редакторы и владельцы медиа поступают с деликатными темами, как финансовые вопросы влияют на журналистское исполнение и многое другое. В некоторых изданиях, помимо того что я находилась в редакциях, аппаратных и студиях, я также ездила с репортерами на съемки и была приглашена на неофициальные встречи, которые оказались очень информативными для моего исследования.
В целом я наблюдала за работой журналистов шести изданий в разных регионах в период с июня 2018 по июль 2019 года. Некоторые из тех изданий не относятся к группе альтернативных профессиональных журналистов. Однако сведения, полученные из СМИ мейнстрима, были очень полезны для различия нюансов внутри профессиональных сообществ практики. Моя журналистская выборка для включенного наблюдения содержит телеканал «Дождь» (Москва), канал RTVi (Москва), базирующийся в Латвии онлайн-проект «Медуза» (Рига) и три небольших региональных издания: дальневосточную компанию «Альфа-канал»/Амур. Инфо (Благовещенск), сибирский телеканал «Афонтово» и онлайн-проект «Проспект Мира» (оба находятся в Красноярске). Основными этнографическими сайтами, где проходила бóльшая часть включенного наблюдения, стали «Дождь», «Медуза», «Афонтово» и «Проспект Мира».
Другой этнографический метод, используемый для изучения группы журналистов, – глубинные интервью. Они проводились как полуструктурированные и длились от полутора до трех часов каждое. В общей сложности в течение года (с июня 2018 по июль 2019 года) я провела тридцать одно первоначальное интервью и множество последующих интервью в Латвии, Москве, Сибири и на Дальнем Востоке. В мою выборку входили как альтернативные профессиональные журналисты и журналисты мейнстрима, так и другие акторы современных российских публичных сфер. Все интервьюируемые участвовали в исследовании на условиях анонимности, поэтому все имена в данной публикации изменены. В беседах были затронуты следующие темы: как журналисты оказались в изданиях, в которых сейчас работают; какой они видят свою аудиторию; какова их миссия; отношения между журналистикой и пропагандой; что значит быть профессиональным журналистом; объективная журналистика в противопоставлении журналистике гражданской; как журналисты взаимодействуют с государственными чиновниками; с какими финансовыми и структурными ограничениями сталкиваются их издания; почему путинский режим терпит их и многие другие темы. Сравнение содержания интервью с данными включенного наблюдения указывает на ряд интересных явлений, происходящих в российской медиасистеме в общем и в альтернативной профессиональной журналистике в частности. Далее в статье я подробно рассмотрю эти явления, суммируя здесь один из основных пунктов моих выводов о том, что понимание традиционных хабермасовских публичных сфер глубоко укоренено в нормах и ролевой концепции российской альтернативной профессиональной журналистики.
