б) Группа аудитории. Выборка исследования этой группы также социально и географически многообразна. Она включает жителей Москвы, Красноярска и Благовещенска, среди которых есть те, кто потребляет работу альтернативных профессиональных журналистов, и те, кто с их работой незнаком. Протокол глубинных полуструктурированных интервью включает выборку методом «снежного кома» среди следующих демографических групп: мужчины/женщины 18–25 лет, мужчины/женщины 25–45 лет, мужчины/женщины 45+. Интервью длились от одного часа до более трех часов каждое. Помимо вопросов о привычках медиапотребления, в разговорах поднимались вопросы образования, политики, социальной жизни, общественного участия, свободного времени, путешествий, работы, планов на будущее и т. д. Всего было проведено сорок два изначальных глубинных интервью со множеством последующих бесед в течение года. Некоторое количество опрошенных было отобрано для дальнейшего включенного наблюдения, во время которого я проводила многие часы с информантами в их домах, на работе и отдыхе, исследуя их привычки медиапотребления, интеграцию медиа в их ежедневную жизнь и влияние медиа на индивидуальные идентичности. Основываясь на данных исследования аудитории, я выделила некоторые общие тенденции медиапотребления среди своей выборки, которые могут иметь значение для понимания современных публичных сфер в России. В числе этих тенденций следующие: телесмотрение стремительно падает, большинство в выборке получают новости через алгоритмы Яндекса (подконтрольные Кремлю), многие следуют советам лидеров общественного мнения и смотрят/читают то, что те публикуют на своих страницах в соцсетях (это также является способом распространения работы альтернативных журналистов), некоторые из моей выборки напрямую подписаны на страницы альтернативных изданий в соцсетях, многие не доверяют мейнстримовым медиа и признают наличие спроса на правдивый контент, противостоящий официальной пропаганде, однако почти никто не готов платить за подобный контент, и лишь немногие оказались готовы целенаправленно искать информацию, когда их не удовлетворяет контент их лент в соцсетях. Некоторые данные, полученные в результате исследования аудитории, я использовала в последующих и уточняющих интервью с журналистами.
Для обсуждения проблем, с которыми сталкиваются современные российские журналисты, я предлагаю ввести новую терминологию, отличающуюся от той, которую используют при изучении журналистики на Западе, где изучаемое мной профессиональное сообщество принято называть журналистами «либеральными», «независимыми», «критически настроенными» или же «оппозиционными». Этот язык реальностей западных либеральных демократий, постсоветской России 1990‐х и даже ранних лет путинского президентства неактуален для гибридного режима России пост-Крыма. В условиях нынешнего российского государственного капитализма не будет полезной и классификация, основанная на видах источников финансирования СМИ (например, разделение на частные/коммерческие, государственные и публичные медиа). Многие издания в России одновременно являются коммерческими и государственными, либо частными и лояльными Кремлю (то есть находящимися под влиянием государства иными способами, нежели просто прямое финансирование из бюджета), либо публичными и коммерческими (когда издание и продает рекламу, и берет деньги за подписку). Таким образом, учитывая структурные предпосылки, я предлагаю применять новые термины для обозначения двух противоположных наборов практик, осуществляемых в современных российских публичных сферах, а именно: практики альтернативной профессиональной журналистики, появившиеся в ответ на практики медиаоглупления (media endarkenment).
Я начну анализ этого термина с рассмотрения его последнего компонента – «журналистика». Для аналитической ясности я попробую определить, чем журналистика является и чем не является. Несмотря на кажущуюся очевидность, исследователи признают, что становится все сложнее понять, что такое журналистика во времена, когда инструменты журналистики резко меняются[1270]. Доминго и Ле Кэм предлагают воспринимать журналистику как «социальную практику, которая перестала быть эксклюзивной деятельностью только лишь профессиональных журналистов»[1271]. Эта практика включает в себя все виды голосов сетевой публичной сферы, таких как хакеры, гражданские репортеры, алгоритмы, PR-специалисты, сетевые активисты и расследователи некоммерческих организаций. Журналистские практики отличает от других практик медиапроизводства (таких как реклама или развлекательные жанры) намерение представить через журналистскую работу наиболее аккуратную репрезентацию социальной жизни. Таким образом, журналистика может практиковаться в публичных сферах и нежурналистскими акторами. Далее я объясняю, почему для моего исследования важно различать профессиональных и непрофессиональных журналистов в сегодняшней медиасреде.
Некоторые исследователи утверждают, что «профессиональная» – это тоже спорный и неоднозначный термин[1272]. Халин и Манчини выделяют три основных компонента профессиональной журналистики, присутствующие в любых социальных контекстах, а именно: общие этические нормы, приверженность служению обществу, а не личным интересам и наличие групповой автономии[1273]. Рудакова объясняет, что, как профессиональная группа, журналисты выстраивают отношения с другими социальными институтами, включая государство, преследуя цель получить не только некоторую степень автономии от государства, но также легитимность и признание своей профессиональной экспертизы обществом в целом[1274]. Честность и порядочность отношений с аудиторией лежат в основе профессиональной журналистики[1275]. Третий компонент термина – «альтернативная» – означает «вне мейнстрима» или «находящаяся на периферии» медиасистемы. Предвосхищая вопросы об общепринятой терминологии, используемой многими исследователями российской журналистики, хотелось бы пояснить, почему я избегаю называть изучаемое мной сообщество «либеральными», «независимыми», «критически настроенными» и/или «оппозиционными» журналистами.
Во-первых, я не называю их «либеральными», поскольку этот термин отягощен идеологически. Кроме того, он несправедливо обобщает всех немейнстримовых журналистов в единую категорию, представители которой разделяют западные либеральные ценности, что в действительности обстоит иначе. Вместо идеологического разделения на либеральных и нелиберальных я использую профессионально ориентированный способ определения.
Во-вторых, я не называю журналистов, которых изучаю, «независимыми», поскольку этот термин отягощен структурно и может вводить в заблуждение в тех случаях, когда издания иногда используют государственные деньги или госконтракты (как, например, красноярские «Проспект Мира» и «Афонтово») или когда происхождение инвестиций неясно или же держится в секрете (как, например, в «Медузе» и RTVi). Кроме того, большинство журналистов из моей выборки очень критически относятся к термину «независимая журналистика», уточняя во время интервью: «независимая от кого или от чего?» и поясняя, что в современной России издание не может быть полностью независимым и до сих пор существовать.
В-третьих, я не называю журналистов, которых изучаю, «критически настроенными» и/или «оппозиционными», поскольку эти термины подразумевают определенное отношение и политическую позицию, что несовместимо с принципами нейтральности и объективности, которые дискурсивно исповедуют многие альтернативные профессиональные журналисты. Некоторые из них признают свою приверженность западным нормативным идеалам журналистики, подразумевающим недопустимость принятия той или иной стороны.
Еще один новый термин, который я ввожу, – это медиаоглупление (media endarkenment). Я предложила его в попытке найти название для процесса медиавлияния и практик производства и потребления медиа, в результате которых число информированных, критически мыслящих и социально активных граждан сокращается. Слово «оглупление» (в оригинальном английском варианте endarkenment) в контексте моей исследовательской работы имеет коннотацию процесса, противоположного процессу просвещения (enlightenment). Добавляя часть «медиа» к слову «оглупление», я указываю на конкретные способы и каналы, посредством которых происходят процессы оглупления. В теоретизировании концепции медиаоглупления я следую направлению мыслей Адорно и Хоркхаймера, которые объяснили, почему просвещение обернулось массовым обманом[1276], и Хермана и Хомского, которые описали определенную модель пропаганды и способы производства общественного согласия[1277]. Однако в своей критике эти авторы, во-первых, рассматривали просвещение в условиях капитализма и либеральных демократий, а во-вторых, воспринимали публику как молчаливую и послушную массу, манипулируемую определенными акторами (капиталистами, тоталитарными лидерами, продюсерами индустрии культуры и т. д.). Я же развиваю их критику далее, демонстрируя, что это не односторонний процесс навязанной манипуляции, а разносторонние практики взаимодействия и принятия решений, при которых индивиды тоже выступают активными агентами действий. Как показывают данные моего исследования, некоторые индивиды делают автономный и осознанный выбор, на который оказывают влияние их идентичности, семейные истории, прошлый опыт, ежедневные практики, необязательно манипулируемые теми, кто находится у власти. Для некоторых людей в России быть оглупленными (endarkened) – это сознательный выбор. Они активно и намеренно участвуют в процессах медиаоглупления через свои привычки медиапотребления, отказ участвовать в социальных изменениях и нежелание узнавать о событиях в политике, экономике и общественной жизни. Некоторые объясняют свой выбор самосохранением и заботой о себе, имея в виду, что знание проблем и участие в общественной жизни могут вызвать стресс, тревожность и даже психические заболевания (как говорится в русской пословице, «меньше знаешь – лучше спишь»).
