Коллектив авторов – Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России (страница 104)

Зизи Папачарисси выдвигает наиболее смелый довод в пользу того, что сетевую политическую коммуникацию можно расценивать как альтернативное публичное пространство: она считает, что классическая модель «публичной сферы» продиктована ностальгией по давнему прошлому, утратила связь с современной действительностью и никак с ней не соотносится. «Идеалы прошлого, – замечает исследовательница, – часто представляли собой идеалы определенной социальной группы или элиты и строились вокруг гендерных, расовых и классовых категорий. При этом участники дискуссии о гражданской активности, публичном дискурсе и современной политической ситуации нередко идеализируют и романтизируют политическую жизнь минувших эпох»[1438]. По мнению Папачарисси, именно «возвращение к частной сфере», сопряженное с внедрением цифровых технологий, заставило граждан пересмотреть свое отношение к публичному: «Социальные онлайн-платформы, такие как блоги, YouTube, новостные агрегаторы, собирающие информацию из разных источников, активистские интернет-сообщества – все это отражает распространенные новые привычки гражданского общества, и электорат, стоящий за этими привычками, вовсе не пассивен, он просто переносит свою гражданскую активность в другие сферы»[1439].

Подобный «перенос гражданской активности в частную сферу» особенно ярко проявился в путинской России, где свобода СМИ ограничена, и способствовал формированию сетевой публичной сферы, которая, какой бы «слаборазвитой» – если воспользоваться термином Хабермаса – она ни была, все же развязала несколько заметных интернет-дискуссий, оказавших давление на государственные ведомства и заставивших их пересмотреть свои действия, будь то строительство федеральной трассы через чувствительные к загрязнениям подмосковные леса[1440], нарушение правил дорожного движения служебными автомобилями на московских улицах[1441] или фальсификация результатов голосования, в которой избранных кандидатов неоднократно обвиняли после выборов 2011–2012 годов[1442].

Для исследователей, изучающих эволюцию вовлеченности граждан в политическую дискуссию в России, еще большую проблему представляет сложная история отношения к публичным дискуссиям как таковым – а это один из ключевых признаков живой публичной сферы. Как показано в нескольких недавно опубликованных работах, политическая дискуссия оставалась на периферии публичной сферы в России на протяжении почти всей истории ее существования. По мнению Калугина, эта проблема восходит еще к древнерусской дидактической литературе, в которой «сама ситуация спора мыслится как негативное проявление человеческой природы» и которая «настаивала на необходимости демонстрировать смирение, обуздывать гнев, проявлять терпение, а также предписывала избегать словесной конфронтации»[1443]. Это способствовало общей «деполитизации» языка, ставшей особенно заметной, когда в XVIII веке оформилась публичная сфера, так как в итоге сложилась ситуация, в которой люди отказываются «признать в высказывании форму политического участия», а это, в свою очередь, повлекло за собой «разделение обязанностей» – «общественный договор между властью и обществом, в соответствии с которым одни наделяются правом „действовать“, а другие – „говорить“»[1444]. Эти факторы наряду с оформлением более или менее систематизированного и единообразного советского государственного языка на протяжении десятилетий, последовавших за Октябрьской революцией[1445], привели к тому, что в советскую эпоху в публичном дискурсивном пространстве существовало главным образом два типа речи, ни один из которых не способствовал компромиссу или диалогу: «В официальном дискурсе все заранее известно, а коммуникативная модель вовсе не предполагает реального обмена мнениями; в частном дискурсе у участников даже нет цели прийти к единой точке зрения – они „просто разговаривают“, и каждый из них остается при своем мнении»[1446].

На этом фоне гласность, провозглашенная Горбачевым, и первые годы президентства Ельцина, когда на правительственных заседаниях, в эфире и со страниц большей частью свободных от цензуры и независимых изданий регулярно звучали противоположные точки зрения, которые вели к конкретным, систематическим изменениям, выглядят скорее как исключение из правил. Незаконно распустив в 1993 году коммунистическое правительство – что привело к расстрелу Белого дома, – Ельцин демонстративно подтвердил веками господствовавшее убеждение, что верховный правитель в своих действиях может не считаться с голосом народа (в данном случае – избранных этим народом представителей), создав прецедент, оказавшийся губительным для зарождавшейся культуры публичной политической дискуссии в постсоветской России. В период предвыборной кампании 1996 года он отказался вступать в дебаты со своими главными конкурентами, заявив, что такая практика представляется ему пережитком советской «демагогии», в очередной раз проявив враждебность к открытой политической дискуссии, уходящую корнями глубоко в историю страны[1447]. Во второй половине 1990‐х годов Ельцин еще больше подорвал доверие к публичной политической сфере, после того как за счет «заказухи» в СМИ обеспечил себе переизбрание на второй срок вопреки всем аргументам против, а затем вел сомнительные информационные войны, которые во многом способствовали тому, что он окончательно утратил популярность и авторитет в обществе. Когда в 2000 году Путин пришел к власти, он воспользовался этой явной тенденциозностью и коррупцией, снова сделав СМИ, по крайней мере популярные телеканалы, рупором государства, поэтому к моменту его второй избирательной кампании в 2004 году реальная политическая оппозиция уже почти или совсем лишилась возможности обращаться к широкой публике в эфире (см. статью Татьяны Вайзер в этом же сборнике). Само понятие публичной дискуссии несовместимо с риторикой Путина – так, один сторонний наблюдатель замечает: «[Путин] не допускает дискуссии, отвергая саму ее идею, – если не спорить, то и потерпеть поражение в споре невозможно. Путин никогда не обменивается ни с кем мнениями – он информирует»[1448]. Следуя примеру Ельцина, ни Путин, ни Медведев (в 2008 году) ни разу даже не участвовали в предвыборных дебатах, хотя после распада СССР такие мероприятия регулярно проводятся перед каждыми президентскими выборами и получают широкую огласку. В политической культуре, где практически отсутствуют контроль и равновесие, являющиеся нормой для демократического общества, в этом нет особой необходимости. Приводя слова одного бывшего государственного чиновника, Фишман отмечает: «„Если вы сами часть системы, вы не боретесь с оппозицией. Вы предоставляете системе делать это за вас“»[1449]. Поэтому на острые политические ситуации правящая элита реагирует примерно одинаково: «С Навальным не спорят. На него либо не обращают внимания, либо подают в суд»[1450].

Но такой подход становится все более уязвимым не только из‐за непрерывного развития интернета и новых медийных технологий, благодаря которым наружу прорывается больше несогласных голосов, чем это возможно на массовом государственном телевидении, но и потому, что растет поколение, для которого цифровая среда – родная стихия, которое черпает сведения почти исключительно из нее и на их основе формирует свое мнение. А ведь никому из оппозиционеров не удалось завоевать среди обитателей этой среды такой популярности, как у Алексея Навального. Когда Навальный только начинал кампанию по борьбе с коррупцией, он был известен прежде всего как блогер, как его в то время обычно и называли. Будучи юристом по образованию, он мог проводить сложные расследования, выявляя случаи злоупотребления государственными средствами среди нефтяных предприятий, авиакомпаний и отдельных политиков. Но именно благодаря своему умению вести дискуссию в интернете он смог добиться гласности, привлечь необходимое ему внимание к случаям, которые он разбирал, и заставить правящую элиту реагировать[1451].

Когда государственные каналы все чаще стали просто транслировать точку зрения Кремля на происходящее в стране и за рубежом, онлайн-медиа, в том числе социальные сети, оказались более надежными источниками новостей – в них присутствовал критический взгляд. По словам одного журналиста, «в России… самые интересные политические и идеологические баталии, коррупционные скандалы и расследования, аналитика, а порой и новости проходят в Facebook, а также в других интернет-сервисах», а «значимость блогеров YouTube с миллионами просмотров и подписчиков вполне сопоставима со значением сайтов СМИ, а нередко и превосходит их, поскольку они предоставляют уникальный контент, наличием которого не могут похвастаться массмедиа»[1452].

Активность Навального в сети как лидера оппозиции резко возросла в период предвыборной кампании 2011–2012 годов, когда решение Путина вернуться в Кремль и повсеместные нарушения на выборах спровоцировали общественные демонстрации такого масштаба, каких Россия не знала со времен попытки государственного переворота при Михаиле Горбачеве в 1991 году. Не случайно его звездный час совпал с пиком популярности социальных сетей: когда медиа, предназначенные для публикации пространных текстов, вроде LiveJournal уступили место рассчитанным скорее на визуальное восприятие и требующим меньше усилий площадкам, таким как Twitter, Instagram и YouTube, аудитория Навального с десятков тысяч человек увеличилась до десятков миллионов. Так, Артемьев отметил: «Перенос тяжести с текста на видео позволил резко повысить охват аудитории. В пору ЖЖ Навальный и мечтать не мог о более чем десяти миллионах посетителей, как теперь в случае особенно удачного ролика. Формат YouTube позволяет не только вести свою передачу, поддерживать онлайн-общения со зрителями, но и распространять созданные фильмы»[1453].