Коллектив авторов – Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России (страница 103)
Таким образом, претендуя на демократический формат публичных агонистических дебатов, российские политические ток-шоу 2010‐х в действительности пропагандируют заведомо и однозначно антизападную, антилиберальную повестку. Ставя на декларативном уровне задачу культивировать агонистическую аргументацию, они реализуют себя в стилистике, которая намеренно обостряет агрессию, провоцирует взаимную ненависть сторон и учит презирать заведомо «неубедительного» оппонента. Ангажированная позиция ведущих препятствует продуктивной артикуляции разногласий, блокирует мотивацию телезрителей критически относиться к обсуждаемым вопросам. В этом смысле ток-шоу практикуют скорее
«Тьфу на тебя, Алексей Навальный!»
Границы публичной политической интернет-дискуссии в путинской России
«С Навальным не спорят. На него либо не обращают внимания, либо подают в суд».
В марте 2017 года оппозиционер Алексей Навальный начал новый этап в борьбе против коррупции в высших правительственных кругах, растянувшейся на десятилетие[1426]. Пятиминутный ролик на YouTube, разоблачающий несметные богатства премьер-министра и бывшего президента РФ Дмитрия Медведева и намекающий, что он добыл их весьма сомнительными средствами, немедленно стал сенсацией и собрал более семи миллионов просмотров в первую же неделю после размещения[1427]. Этот ролик затронул одну из самых болезненных для российского общества тем – коррупцию в среде чиновников – и при этом был направлен против политика, который по своей популярности у населения никак не может соперничать с лидером – Владимиром Путиным. Хотя даже через несколько дней после публикации видео Кремль демонстративно его игнорировал, один из персонажей этого документального ролика, Алишер Усманов, олигарх, человек, приближенный к Кремлю, решил, что скандальные обвинения, выдвинутые в том же ролике против него лично, нельзя оставить без ответа. Подав против Навального иск по делу о клевете, Усманов не только ответил ему непосредственно, но и разместил на YouTube собственный ролик, положивший начало диалогу, в котором, по мнению некоторых, впервые с тех пор, как Путин занял пост президента, можно было усмотреть признаки публичной дискуссии между оппозицией и правящей элитой в России[1428].
Конфронтация Навального и Усманова – в нескольких отношениях характерный пример политического дискурса в современной российской публичной сфере. Во-первых, он иллюстрирует как сильные, так и слабые стороны наиболее мощного оружия оппозиции (интернета) и ее главного представителя (Навального) в контексте политической ситуации в сегодняшней России. Во-вторых, он показывает, что с момента, когда социальные сети начали пользоваться популярностью в России, правящая элита испытывает все более острую потребность в том, чтобы найти кого-то, кто будет внушать доверие обитателям Сети и сможет говорить с ними так, чтобы это не звучало снисходительно или неискренне. И, наконец, этот случай свидетельствует о том, на каком низком уровне находятся публичная дискуссия и гражданский дискурс в современной России. Хотя можно утверждать, что благодаря новым информационно-коммуникационным технологиям (ИКТ) представители политической оппозиции в России получили площадку, которая предоставляет им все более обширные возможности для публичных высказываний в интернет-среде, серьезному влиянию такой формы политической дискуссии на ситуацию в государстве препятствует скудость языкового капитала, который задействовали участники полемики как за всю историю страны в целом, так и в путинской России[1429].
У самого понятия «публичное» в России очень непростая история отчасти из‐за его иностранного происхождения, отчасти из‐за ассоциаций с борделем (публичным домом), которые оно вызывало в начале XIX века, но прежде всего из‐за отсутствия в русском языке близких эквивалентов, определяющих соответствующие институциональные структуры и дискурсивные практики. По мысли Олега Хархордина, формированию публичной сферы помешало не только отсутствие среднего класса, читающей публики и мест для публичных собраний – русская языковая культура изначально сводилась к двум основным регистрам, ни один из которых, как правило, не предполагал публичных обсуждений: «Человек либо говорил на бюрократическом языке российских чиновников, либо доверительно общался с друзьями»[1430]. Вместе с искоренением независимых СМИ и публичной критики в советское время эти факторы привели к тому, что Хархордин называет «слабой развитостью критически настроенной и активной публики в современной России»[1431].
К вероятности, что интернет будет способствовать становлению публичной сферы, которая стимулирует гражданскую активность населения и изменение политической ситуации в стране, исследователи еще не так давно относились в лучшем случае скептически. И Дмитрий Голынко-Вольфсон, и Егор Панченко, отметив, что расцвет социальных медиа в России пришелся на 2000‐е годы и совпал с периодом активного развития экономики при Путине, утверждали, что культура Рунета носит в первую очередь развлекательный характер и не приспособлена для политических дебатов в онлайн-режиме. Они, как позже сторонники киберпессимизма, даже предположили, что государству удобно использовать интернет как инструмент контроля: «[В] России социальные медиа не способствуют социальной и политической консолидации общества, а служат инструментом технологического разобщения пользователей. Инфраструктура социальных медиа не востребована российскими пользователями для создания публичного пространства и формирования кибердемократии, а функционирует как трансмедийная платформа для внедрения государственного дискурса»[1432].
Эти скептические взгляды перекликались с позицией Хабермаса, который изначально был критически настроен по отношению к воздействию телевидения и массмедиа в целом на публичную сферу, полагая, что они «лишают человека способности участвовать в дискуссии, отвечать»[1433]. Впоследствии, перечисляя условия, необходимые, чтобы «публичная политическая коммуникация в СМИ способствовала участию общества в законодательном процессе»[1434], он предложил более сложную картину публичной медиасферы, хотя названные им условия: независимые СМИ, свободные и конкурентные выборы, независимая судебная система, обеспечивающая гражданам свободный и равный доступ к законодательству, – в Российской Федерации на сегодняшний день по-прежнему не соблюдаются. В то же время Хабермас был убежден, что «слаборазвитая публичная сфера» – то есть не влияющая на принятие политических решений – все же играет определенную роль, и подчеркивал, что «политическая коммуникация, циркулируя снизу вверх и сверху вниз внутри многоуровневой структуры (от повседневных разговоров в обществе к публичным дискуссиям и дебатам в СМИ в услових слаборазвитой публичной сферы, а затем и к институциональным дискурсам в центре политической системы), в разных областях принимает весьма несхожие формы», поэтому употребление понятия «публичная сфера» в контексте авторитарного российского дискурса в какой-то мере все же оправдано. Именно такие общества со слаборазвитой публичной сферой «стимулируют циркуляцию идей, формирование политических убеждений и общественного мнения, а также развитие коллективных идентичностей»[1435].
Эта мысль тем более актуальна в случае России, если принять используемое Бенклером[1436], а вслед за ним и другими исследователями русскоязычного интернета новое понятие «сетевая публичная сфера». Они рассматривают коммуникацию в интернет-пространстве как «независимую альтернативу офлайн-медиа и политической сфере, находящимся под более пристальным контролем» и отмечают, что «цифровые платформы все чаще выступают в качестве каналов социальной мобилизации и гражданской активности»[1437]. Если говорить именно об «альтернативном» пространстве политической полемики и дискуссии, сразу представляется куда более правдоподобной мысль, что интернет-пользователи могут по крайней мере узнавать, перерабатывать, усваивать и модифицировать факты, мнения и политические суждения, не зависящие от позиции официальных государственных СМИ.