Коллектив авторов – Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России (страница 100)

В такой диспозиции жанр политических дебатов соскальзывает в infotainment (информативное развлечение). «Общественно-политическое ток-шоу» оказывается куда ближе к шоу, чем к критическому обсуждению общественно значимых вопросов[1410]. При этом «Право знать!» и «Право голоса» были практически единственными передачами российского телевидения первой половины 2010‐х, где предполагалась антагонистическая борьба мнений. О том, что речь идет о действительно серьезных вопросах, свидетельствует острая и даже отчасти болезненная реакция оппонентов и самого ведущего на замечания иностранных коллег. Например, на вопрос чешского журналиста Ирже Юста, как в контексте современного демократического мира и после всемирного успеха сочинской Олимпиады оказалась возможна аннексия Крыма, в его адрес последовала прервавшая дискуссию довольно однозначная по тону оговорка ведущего о том, что «Мы (россияне. – Т. В.) не считаем Крым аннексией». Что сразу же выявило границы полемического формата телепередачи, потому что спорная точка зрения была эксплицирована как самоочевидная предпосылка всех дальнейших возможных рассуждений. Участвовавший в передаче на этот раз в качестве приглашенного оппонента Роман Бабаян обратил к Юсту встречный упрек в том, что Чехия не ценит российскую помощь на деле. Развязавшаяся дискуссия надолго оставила в стороне Жириновского, поскольку касалась более болезненных вопросов, чем те, что можно было всерьез обсуждать с ним. С другой стороны, эта дискуссия эксплицировала куда более консенсуальный характер спора с российской стороны на фоне возникших фигур альтернативного западного «фронта», нежели предполагалось полемическим форматом телепередачи[1411].

Неготовность признавать альтернативную точку зрения равнозначимой имеет свои эпистемические предпосылки в образе единственно возможной рациональности, на фоне которой другие образы мысли воспринимаются как «нерациональные». В российской истории, даже при многонациональном характере СССР, не так остро стояла задача освоения мультикультурного пространства, равнозначного сосуществования различных культур и конфессий, как это было для Северной Америки и Западной Европы. Идея множественности – сообществ, субкультур, образов мысли и стилей жизни – предполагала осознание границ своих интересов, ценностей, образов мыслей или по крайней мере признание их обусловленности. От гомогенности советской идеологии мы перешли к относительной гомогенности постсоветского мышления, по крайней мере в его официальной повестке. Наличие в составе российского общества представителей разных национальностей, этносов и конфессий не способствовало построению мультикультурного общества, хотя идеологема «мирное сосуществование народов» продолжает бытовать в официальных речах политиков. В 2010‐е годы тенденция к унифицирующим определениям нации и национальной идентичности еще более обострилась в связи с потребностями укрепления моноцентричного режима власти.

В этом контексте проблема границ рациональности (то есть системы мировоззренческих установок и ценностей) или рациональностей во множественном числе в принципе не ставилась в России как культурно или политически значимая. Начиная с 2000‐х годов политический курс все больше ориентирован на единую официальную трактовку политических и исторических событий с ограниченной амплитудой альтернативных мнений. Однако для того чтобы модель агонистической или диссенсуальной публичной коммуникации работала (а именно эту задачу декларируют российские политические ток-шоу), нужно, чтобы в саму идею проявления различий в публичной сфере была встроена предпосылка наличия разных рациональностей или по крайней мере разных традиций мысли с их разными языками. Такая предпосылка дает возможность посмотреть на своего оппонента не как на «абсолютного идиота», а как на носителя альтернативной точки зрения, обусловленной его культурой мышления[1412].

В последнее десятилетие в западной политической философии разрабатывается концепт эпистемического исключения, суть которого заключается в том, что оппонент заведомо дискредитируется как «нелогичный», «нерациональный». Субъектами эпистемического исключения исторически становились женщины, рабы, этнические, религиозные и сексуальные меньшинства, инвалиды, неэксперты той или иной профессиональной области[1413]. Сегодня механизмом эпистемического исключения пользуются те, кто организует доступ к публичной сфере, отводя привилегированное положение одним группам/участникам и дискриминируя других. В современных переговорных практиках эпистемическое высокомерие выражается в виде механизмов пассивного исключения или пассивной дискриминации: когда формально участники включены в общее коммуникативное пространство, но они отказывают друг другу в праве на рациональность. Как сказал один из спикеров «Права голоса» другому в ответ на его альтернативное мнение: «[То, что вы говорите] это какой-то поток сознания (это просто горячечный поток сознания)» («Украинское перемирие». Часть 1-я. «Право голоса», выпуск от 15.12.2014). «Поток сознания» в данном случае означает, что для оппонента высказывание является информационным шумом и не несет в себе содержания, в то время как для говорящего оно видится логичным и рациональным. Другой вариант отказа воспринимать оппонента был озвучен участницей выпуска «Американская мечта» (7.09.2015), которая в ответ на реплику собеседника сказала: «Это было субъективное мнение, а на самом деле…». Дискредитация оппонента таким образом означает, что в сознании участников коммуникации нет презумпции возможности (и равноценности) разных рациональностей, равно как и телеведущие не ставят себе целью различить разные описательные языки и аксиологии.

Непрояснение основных понятий и терминов, определяющих дискуссию, – еще одна предпосылка, которая делает публичную агонистическую культуру неработающей. В качестве примера можно привести один из выпусков «Права голоса» на тему «Бездуховный Запад» (23.09.2015). Определиться в отношении западной аксиологии – это очень актуальная и болезненная для российского общества проблема, поскольку консервативная национальная традиция входит в столкновение с западной либерально-демократической. Образ либеральной Европы и особенно Америки в 2000–2010‐е выстраивается в СМИ и публичных речах политиков через негативные характеристики, которые оттеняют позитивные моменты российской самоидентификации. По разные стороны ценностных баррикад оказываются, например, такие понятия, как демократия и патриотизм, свобода выбора партнера и традиционная семья, свобода слова и вера (соответственно первые понятия пар – со знаком минус, вторые – со знаком плюс). Образ «бездуховного Запада» противопоставляется «духовной России», которая дорожит своими корнями и традиционными ценностями[1414].

В этом контексте «Право голоса» ставит перед собой важную задачу разобраться, насколько такое восприятие Запада справедливо, чем оно обусловлено, какие могут быть ему альтернативы и т. д. Проблема, однако, в том, что с самого начала определение основному понятию не дается: что значит «духовность» или «бездуховность»? От какой понятийной сетки мы отталкиваемся? В рамках какого языка рассуждаем? Поэтому участники могут до хрипоты спорить о том, духовен Запад или бездуховен, но им будет очень трудно артикулировать различия продуктивным образом именно потому, что понятийные предпосылки разных точек зрения изначально не проговариваются. Так, не оговаривается, что в студии сталкиваются две традиции мысли: либерально-демократическая (для которой «духовность» нации является синонимом ее культурного наследия) и консервативная (для которой «духовность» является синонимом религиозности и антонимом прагматизму). Это совершенно разные системы координат, и для того, чтобы соединить их в едином коммуникативном пространстве, нужно задать обобщающие параметры рассуждения. Вернее, показать, где именно проходят границы разных языков и как через эти границы можно переходить. Иначе оппоненты будут отрицать право альтернативной трактовки на существование. Так, один из участников выпуска «Бездуховный Запад» воскликнул, реагируя на аргумент своего оппонента: «Под духовностью [у вас] понимается [Х] – все это не имеет отношения к реальности!» Действительно, преобладающим и скорее фоновым, чем осознанно артикулируемым пониманием духовности в этом выпуске «Права голоса» было представление о духовности как моральности в значении религиозности (ориентации на веру и верность идеалам). Такое понимание свойственно консервативной традиции, но совершенно несвойственно либеральной, изнутри которой, впрочем, аргументы также подавались без прояснения понятия. В шуме всеобщего речевого потока духовности противопоставлялся прагматизм и инстинкт. Далее спорящие доказывали, действительно ли Запад прагматичен/руководствуется примитивными инстинктами или нет. Но если бы значения понятий были эксплицированы, например, духовность определилась бы как культурное наследие нации, то дискуссия могла бы включать в себя вопросы о ценностях культурного самосознания на Западе, о значении культуры и формах культурного самоопределения, о том, насколько хорошо мы знаем западную культуру и насколько она интегрирована в наше собственное культурное пространство. Однако весь этот семантический пласт значений был совершенно изъят из разговора только потому, что один из участников изначально задал весьма узкую и спорную оппозицию: религиозность (духовность) vs прагматизм (бездуховность), которая и определяла «безвыходность» дискуссии.