Коллектив авторов – Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России (страница 99)

Мы не будем анализировать тематическое содержание дискуссий «Права голоса» – нам будет важна сама коммуникативная «инфраструктура» взаимодействия и способность сосуществовать в пространстве радикальных разногласий на протяжении часа эфирного времени. Прежде всего, передачи ведутся в режиме определенного градуса эмоционального накала, значительная часть эфирного времени уходит на борьбу за право голоса. Несмотря на то что ведущий дает всем участникам высказываться хотя бы по одному разу, это редко удается осуществить в режиме «мирного» диалога. Значительная часть общей эфирной речи заглушается взаимными перебивками или говорением всех/нескольких одновременно. Логика регламента нарушается из‐за неумения участников дослушать оппонента до конца[1403]. Право голоса присваивает себе тот, что говорит дольше и громче. Ведущий обычно бывает не в состоянии удержать ораторов от потребности перебивать друг друга (а порой поощряет это), поэтому одновременное говорение, вернее, одновременный крик нескольких голосов друг на друга становится коммуникативной нормой теледебатов.

Так, если кто-то начинает высказывать мнение, с которым приглашенные участники бывают несогласны, оппонент спешит перебить и перекричать говорящего. Следуют различные формулировки опровержения: «Все совершенно не так!», «Не надо морочить голову телезрителям!», «Это неправда!», «Господи, чушь какая!», «Можно я договорю?!», «Врать не надо! – «Это вам не надо врать!», «Чепуха!» и т. д. По традиции студийных ток-шоу, в студии периодически раздаются аплодисменты зала. Однако когда все или несколько спикеров говорят одновременно, выражая разные точки зрения, невозможно понять, к какой именно из реплик эти аплодисменты отнести.

Вместе с тем ораторы пытаются как-то сообразовать дискуссионный процесс с логикой вежливого диалога и упрекают друг друга в попытках нарушить норму взаимности: «Если все будут кричать и перебивать друг друга…», «Я же молчал, когда вы говорили», «Постойте, послушайте меня!», «Дайте слово сказать!», «Вы не слышите, что я говорю». Это свидетельствует о том, что норма аудиального внимания и права очередности высказывания все-таки присутствует в сознании собеседников, но соответствующих навыков публичной дискуссии не выработано. Так, авторы сборника «„Синдром публичной немоты“» писали о том, что отсутствие в России навыка строить аргументативный дебат и договариваться уходит корнями в советскую монологическую традицию[1404]. Действительно, несколько десятилетий официального советского монологического публичного дискурса сформировали в нас привычку пассивно слушать речь оратора либо монологически говорить, не рассчитывая на сомнение, сопротивление и критику. Хотя очевидных связей между советским монологическим дискурсом и современными медийными ток-шоу нет, предрасположенность к невосприимчивости Другого остается прочно укорененной в российском сознании.

Отсутствие навыков ведения антагонистической беседы сказывается, например, в том, что в ответ на противоположное мнение возникает спонтанная реакция раздражения, которая тут же выплескивается в коммуникативное пространство. Эмоции раздражения, негодования, озлобленности на собеседника возникают только потому, что он высказывает противоположную точку зрения. Последнее может вызвать как презрительную усмешку, так и агрессивное оппонирование (вплоть до демонстративного ухода из зала). Надо заметить, что такие реакции не являются сами собой разумеющимися в тех культурах публичной коммуникации, где оппонирование считается нормой: оратор может не соглашаться или оспаривать точку зрения оппонента, но при этом признавать право оппонента на противоположное мнение, выражать к нему уважение и ожидать того же от собеседника. Суть антагонизма от этого не теряется, а, напротив, подчеркивается его содержательный характер, более четко проявляется демаркация между одной и другой позицией, традицией мысли, становятся понятны основания рассуждения.

В российских политических ток-шоу содержание скорее растворяется в эмоциональном накале и гамме негативных реакций на оппонента. Телевидение транслирует телезрителям образцы эмоционально окрашенных негативных реакций на альтернативное мнение, привлекая аудиторию скорее накалом страстей, нежели логикой аргументации[1405]. Эмоциональные выплески негатива становятся нормой российской публичной дискуссии. Вера Зверева так писала о российских интернет-дискуссиях 2000‐х годов: «В 2000‐е в исследовательской литературе и в самой Сети обсуждался вопрос о том, представляет ли Рунет альтернативную публичную сферу. Конечно, его сложно сравнивать с публичной сферой в хабермасовском понимании, то есть с критическим форумом, где происходит рациональное обсуждение жизненно важных для сообщества вопросов и вырабатываются приемлемые решения. На площадках интернет-дискуссий тривиальное имеет такую же силу, как и социально важное; здесь нет особого статуса у рационального и аргументированного обсуждения, но есть яростные сражения, эмоции уравнены с логикой, а информационный шум или заказные материалы могут блокировать каналы коммуникации. Тем не менее в отсутствие лучшего предложения Рунет заменяет неработающие пространства публичной сферы»[1406]. Собственно, аргументативная структура коммуникации (в том идеальном виде, в каком ее мыслил Хабермас) является каркасом, который позволяет артикулировать различия недеструктивным образом. В этой модели аргумент несет в себе основную содержательную нагрузку и силу убедительности. В российских медиадебатах, напротив, логическая сила аргумента оказывается намного слабее экспрессивной силы высказывания. При этом артикуляция значимого диссенсуса могла бы предполагать определенный набор риторических клише, с помощью которых даже самые ярые оппоненты могли бы выражать уважение к альтернативным позициям. Иначе бóльшая часть эфирного времени тратится на крик, взаимные одергивания и ожидания возможности «вставить слово».

Снижение чувствительности к ненормативной или просторечной лексике также является особенностью эфирного общения наших публичных медиадебатов. Этот экспрессивный стиль во многом легитимирован сегодня главой государства, его собственным («народным», фольклорным, жаргонным) стилем политического самовыражения. Нормы российских публичных медиадебатов и формируемые ими медиаидентичности в этом смысле воспроизводят нормы официальной политической риторики, в которой идейный оппонент имеет невысокое значение[1407]. Так, в статье «Телевидение понижающего стандарта» Зверева говорит о том, что в «отечественной медиакультуре сложилась закрытая система производства, распространения и оценки телевизионных программ». С одной стороны, производители телевизионных продуктов ориентируются на невзыскательную аудиторию. С другой стороны, они же и формируют вкусы массового зрителя, не утруждая себя тем, чтобы культивировать в телеаудитории более высокие (интеллектуальные, этические, визуальные) потребности. Общественная культура не вырабатывает иные критерии оценки телевизионных телепередач, кроме «успешности», под которой понимается «продаваемость» медийного продукта, популярного у интеллектуально непритязательного массового зрителя: «От производителей телевизионных программ в приватной беседе можно услышать, что сами они практически не смотрят телевизор и выпускают свою продукцию „для народа“, „для них“, „для людей другого сорта“, чьи вкусы, безусловно, невзыскательны, а интересы большей частью низменны и тривиальны». Эта ситуация усугубляется тем, что российские интеллектуалы спешат отказаться от сопричастности российскому «массовому» телевидению, таким образом блокируя возможность критических оценок массовой телеиндустрии и развития более взыскательных потребностей аудитории. Так происходит «постоянный, но… не отрефлексированный процесс приучения зрителей к понижающему стандарту»[1408].

Для иллюстрации давайте обратимся к выпуску «Права знать!», на который был приглашен председатель партии ЛДПР Владимир Жириновский (24.05.2014). На этом примере мы увидим, что такой, как сказано в аннотации к телепередаче, «хард-ток» не всегда срабатывает на аргументацию и «эпицентр горячего спора» не всегда развивается вокруг дебатируемой темы. В политическом ландшафте России последних десятилетий Жириновский известен как скандальная фигура, которая завоевывает аудиторию провокационным поведением, имперско-милитаристскими амбициями, оскорбительной ненормативной лексикой, яркими или коннотативно нагруженными костюмами[1409] и т. д. Он становится многократным фигурантом судебных дел, по которым обвиняется в националистических, шовинистических высказываниях, экстремистских призывах, фашизме, оскорблении личности, публичных драках, его психическое здоровье нередко вызывало сомнение у коллег и т. д. Мы не оцениваем в данном случае его личность и политическое амплуа, однако, будучи приглашенным на передачу, которая позиционирует себя как политическое ток-шоу по общественно значимым вопросам, он продолжает быть тем, кем себя декларирует. При этом зритель, настроенный на серьезные политические дебаты, оказывается в некоторой растерянности: должны ли мы отнестись к разговору всерьез или продолжать воспринимать политика как шоумена? Этой растерянности способствует и сам формат публичной дискуссии. Ведущий и приглашенные оппоненты хорошо знают фигуру Жириновского и не скрывают своего ироничного отношения к политику как к самореферентному шоумену с парадоксальным, по словам одного из участников, «наполеоновским» стилем самовыражения. Вместе с тем обсуждаемые вопросы касались среди прочего войны в Украине и участия России в международных переговорах. Первый ряд вопросов крайне травматичен для российского и украинского общества, второй обязывает к ответственности в плане международной репутации. Очевидно, ни тот ни другой не может обсуждаться спикером-шоуменом в достойной степени серьезности (политической аргументированности), хотя «градус дискуссии», как заявлено в аннотации к телепередаче, действительно «поднимается».