Коллектив авторов – Любовь в Венеции. Элеонора Дузе и Александр Волков (страница 63)

Я попрошу показать мне несколько и выберу, как бы случайно.

Кстати, ты мне сказала однажды, что владелец одного отеля в Милане сообщил тебе, что меня знает. Не об этом ли отеле речь?

Тогда мне будет сложно назваться именем Дюпюи. Реши сама. Если ты хочешь и можешь увидеться со мной, тогда напиши, прикажи тем же движением руки, как твоя Клеопатра. […] Сделаю так, как ты прикажешь. […]

[23.10.1891; Дрезден – Милан]

[…] Даже с самыми умными женщинами нельзя забывать, что всё, что связано с размышлением, анализом вызывает у них усталость – они предпочитают действовать по прихоти, по импульсу, по интуиции, рискуя потерять из-за безрассудства всё счастье своей жизни. […]

Нет, я не хочу больше писать о вещах, которые женщина понимает, когда с ней разговариваешь, но в письменном виде понимает так плохо, что адвокат может заставить ее поверить в обратное за пять минут. […]

[24.10.1891; Дрезден – Милан. I]

[…] Ты пишешь, что с каждым днем теряешь веру в человечество – и что без меня твоя судьба была бы кончена!

Послушай: не нужно ни терять веру, ни слишком надеяться.

Нужно попытаться понять, что в человечестве хорошо, а что плохо – чтобы не страдать из-за иллюзий.

Видеть ясно — вот величайшая радость жизни, тогда мы умеем ценить, умеем презирать и умеем быть довольными. […]

[24.10.1891; Дрезден – Милан. II. Письмо «для мадмуазель Труатре» лично в руки]

Я думал больше не писать тебе, моя дорогая Труатре, но моя душа настолько связана с твоей! В последнее время я писал тебе такие жесткие письма! Мне надо облегчить душу, сказать тебе насколько каждая твоя мысль совпадает с моей.

То, что я обожал в М.[атильде], я нахожу снова – в тебе, только я ощущаю еще большую связь с тобой (если ты желаешь этой связи), поскольку чувствую еще больше твою жизнь, твое внутреннее страдание, которого у М.[атильды] не было.

Да, я понимаю тебя, понимаю каждую мимолетную мысль, которая приходит тебе в голову, понимаю всё твое отвращение к человечеству, понимаю твои чувства к звукам вечернего колокола, о которых ты говоришь.

Это живет во мне, потому что я, как и ты, человек свободной натуры, которая подчиняется только одной силе этой натуры – самой прекрасной. Ты для меня самая утонченная, самая чувствительная, самая нервная натура, и я подчиняюсь тебе (иногда ворча на тебя) с величайшим счастьем.

В тебе для меня все, моя дорогая маленькая Труатре, все твои счастливые моменты и несчастья, твои печали, твои радости – даже твои капризы и твоя жесткость!

Я чувствую тебя, как чувствую себя сам. Твоя жизнь – моя. Когда ты говоришь, что нуждаешься во мне, то у меня есть только одна надежда (не уверенность), что эта потребность продлится для тебя долго! Да, давай завершим жизнь до старости вместе, держась за руки, чего бы это ни стоило. Я никогда не покину тебя, пока не почувствую, что я тебе нужен, что ты не устала от меня. Таков уж я, моя дорогая Труатре – с трудом меняюсь. […]

У меня есть только моя безграничная привязанность к тебе – какая была у меня к М.[атильде]. Она была еще слишком молода и слишком неопытна (не говоря уже о ее болезни), и десять лет были поразительными, невероятными

Слава Богу, ты знаешь жизнь, ты знаешь большие печали. Она умерла до того, как узнала их. Я нахожу в тебе ее, но более зрелую, более испытавшую, более насыщенную и гораздо более несчастную.

Итак, я принадлежу тебе – так же, как принадлежал ей, и даже больше, потому что я обязан тебе большим, и мое сердце еще более нуждается в поддержке, чем когда-то, когда оно было сильнее и менее испытавшим.

Какое счастье в этом мире может превзойти обретение абсолютной идентичности в основополагающих чувствах жизни между двумя полами, которые естественным образом желают друг друга? И это счастье ты мне даешь.

Я знаю, нам придется заплатить за это счастье – и чем большим оно будет, тем больше будет несчастий, которые снова последуют за ним по естественному порядку вещей, – но тогда смерть будет легкой, и это тоже счастье.

Часто М.[атильда] писала мне, когда я покидал ее: «Я не боюсь опасностей для тебя, потому что, если ты умрешь, я покончу с собой, вот и всё». Тогда она была искренна.

Я отвечал ей: если ты умрешь, я не покончу жизнь самоубийством, потому что я люблю жизнь, но я буду страдать. И видишь Труатре, видишь, что я обрел? Я обрел возможность снова ощутить ту божественную сторону жизни, которая заставляет поверить в вечность и связывает две души узами, как если бы они знали друг друга веками – во все века – в животных, в цветах, даже в камнях.

Это глупо, но у меня такое чувство. […] Я также понимаю, почему египтяне пришли к идее метемпсихоза (перехода души в разные живые существа)[456].

Я люблю в тебе все, – твою мать, даже твоего отца (не смейся) – да, это правда, я чувствую, чем ты обязана каждому, природе, птице, поющей на закате, – всему. Я люблю в тебе ту прошлую жизнь, ту жизнь печали и счастья, люблю в тебе каждую морщинку на твоем лбу.

Понимаешь ли ты меня? Ничего не отвечай на это письмо и прости меня за него.

Я редко позволяю себе поэтичность, но не знаю, почему у меня сегодня возникла необходимость говорить с тобой таким языком.

В сущности, я хочу сказать тебе, что счастлив, глубоко счастлив – даже в твое отсутствие, потому что в моем сердце есть цель, в моем разуме – причина для существования.

Если ты для меня – то, чем ты меня сделала, – ты тоже должна быть счастлива, и мелочи жизни не должны производить на тебя особого впечатления. […]

Прости меня и люби хоть немного, моя единственная маленькая Труатре, мой дорогой друг. […] [без подписи]

[26.10.1891; Дрезден – Милан]

Последний раз я прошу Вас, дорогая мадам Дузе, передать это мадмуазель Труатре.

Не сердитесь на меня, пожалуйста. Я не знаю, кому еще могу доверить мои письма. С уважением, А. Волков.

Для мадмуазель Труатре лично в руки[457]

«Вы говорите, что хотите сохранить между нами дружбу!

Я бы тоже этого хотела. Но как Вы не понимаете, что для того, чтобы ее сохранить, нужно знать, как ее заполучить!

Наши отношения, увы, были преданы огласке и стали секретом полишинеля. Я Вас не обвиняю.

С возрастом я всё больше понимаю, что достоинство женщины страдает, особенно женщины-актрисы. Да, мое пострадало.

Я сама не знала, до какой степени болезненно носить чувства в сердце, открытом для толпы, этой толпы, к которой я уже принадлежу, зараженная театром, и от которой мне никуда не спрятаться. Это было уже не просто подозрение (кто не подозревает?), нет, это была твердая уверенность. Когда страсть наиболее сильна, женщина проходит через всё и подавляет в глубине сердца чувство стыдливости.

Но когда это время проходит, становится невыносимо и это должен понять каждый деликатный мужчина. Как Вы этого не понимаете? Как Вы не понимаете, что одним своим присутствием Вы убиваете всё хорошее, что осталось для Вас в моем сердце?

Вы уже не ребенок, и я тоже. Я больна, слаба, мне нужно работать. Ваши настоятельные просьбы причиняют мне боль, не возвышая Вас в моих глазах – наоборот.

Вы должны понять, что заставляете меня страдать без необходимости – и что в данный момент я обращаюсь к Вашим чистым и простым чувствам достоинства, к Вашим чувствам "джентльмена”, как говорят англичане.

Я считаю, что достаточно самой элементарной чувствительности, чтобы понять, в чем заключается мой долг в данный момент. Мой долг – избегать Вас, насколько это возможно, по двум причинам: 1) чтобы заставить меня забыть этот давний секрет полишинеля, который давит и заставляет меня страдать; 2) чтобы сохранить в моем сердце добрые чувства дружбы, которой Вы желаете. Разве для Вас не является долгом подчиняться этим желаниям? Вам судить об этом. Подождите, время сделает свое дело, но теперь имейте достоинство не причинять мне боли без причин».

Вот мое письмо. Прочти его и переведи[458], приблизительно.

Только бы на твоем сердце было спокойнее – поскольку я обитаю в твоем сердце и понимаю его.

Никогда ты не писала мне письма лучше, чем в субботу и никогда еще не делала меня счастливее!

Я уеду в среду и приеду в отель в девять вечера в пятницу.

Телеграфирую тебе о своем номере […] и буду ждать. Если увидишь невозможность прийти – не приходи – я уеду, не увидев тебя… Думаю, будет безопаснее, если придешь ты, чем, если я приду к тебе, посмотрим. Всё зависит от освещения лестниц, людей и так далее. Но если ты увидишь кого-нибудь в коридоре, можешь пройти мимо моей двери; если я увижу, – уже находясь возле твоей двери, – это будет сложнее и подозрительнее. Только если дело во втором, – что тогда делать? В конце концов, я буду ждать, а ты будь совершенно спокойна. Быть рядом с тобой для меня уже будет очень много. Я легко перенесу это после твоего письма, которое облегчило мне душу. Тайна любой ценой.

Напиши ему то, что я тебе написал.

Не затягивай, ты же знаешь, как это опасно во многих отношениях и унизительно для всех с сознавшимся любовником. Нет, прежде всего, прекрати на какое-то время все отношения. Если он джентльмен, он поймет, если он проходимец (я немного боюсь этого), будь тверда. Итак, всё сказано. Тебе больше не нужно ни телеграфировать, ни писать, но, увы, ты, возможно, уже сделала это.

Я приеду в пятницу…

P.S. Можешь написать пару слов на имя Огюста Дюпюи – на почту Милана, до востребования, если захочешь предупредить меня о чем-либо. Только четко напиши имя и слегка измени почерк.