Коллектив авторов – Книга Z. Глазами военных, мирных, волонтёров. Том 1 (страница 37)
В целом же я был рад, что честь проводить Лёху в последний путь выдалась именно мне — его командиру. Шестого я любил и испытывал чувство вины за его гибель: отправляя его на то роковое задание, я чувствовал, что делать этого не надо, но изменил своим принципам и проигнорировал чуйку. Мне казалось, что я немного смогу искупить вину, если разделю с ним возвращение домой и поддержу его родных. Мне казалось, что моя роль в этом важная и нужная, и отнёсся яке своей миссии со всей ответственностью. Мой прямой командир Холод также отнёсся к затее положительно, легитимизировав приказ из трубки: «Езжай, не препятствую, докладывай по обстановке». В дорогу мне дали доверенность на тело и похоронку для родных, в которой было написано, что «рядовой Гарнышев, проявивший героизм, стойкость и мужество в боях за освобождение Донецкой Народной Республики, верный военной присяге, братьям по оружию, получил ранение в ходе выполнения боевой задачи по освобождению г. Угледара, вследствие чего скончался…». Таких записок я ещё не передавал.
В следующий же рассвет я стоял в назначенное время в назначенном месте: возле морга у каких-то гаражей. Моим проводником в Ростов через ноль (так называют военные тропы через границу), конечно же, оказалась никакая не Звёздочка, а два похожих на отца и сына зевающих военных. «Да где этот гад с ключами!» — возмущались они, а я разглядывал землю вокруг гаражей: на ней было необычайно много предметов. Разбитые наручные часы, крестики, наколенники, какие-то тряпки… Наконец из-за «Урала» выбежал некто с ключами от гаражей, которые оказались рефрижераторными контейнерами.
«Ну шо, грузимся да едем!» — воскликнул военный постарше и широко отворил двери рефрижератора. Внутри беспорядочной кучей валялись друг на друге мёртвые тела: в форме и голые, целиком и по частям. Обгорелые и израненные.
Фото автора.
В нос ударил удушливый кисло-сладкий запах с душком полежалого крепкого сыра.
— Хули ты это говно со склада принёс, опять руки не отмоешь! Тащи те, что гуманитарщики привезли! — старшего явно не устраивало качество казённых перчаток.
Покойников стали сволакивать за оставшиеся конечности на улицу, класть в пакеты и забрасывать в кузов. Окоченевшие тела находились в самых изощрённых позах и формах — скрюченные руки, пальцы, перекосившиеся лица… Благодаря украинцам, фанатично спамящим в начале войны в интернет-комментарии фотками трупов, вы наверняка можете это легко представить. Мне поручили считать.
1, 2, 3, 4, 5, 6… Выкуривая одну за одной сигарету, я считал мёртвых русских солдат, стараясь отводить взгляд от излишне обезображенных трупов. Иногда от них что-то отваливалось или что-то из них выпадало — особенно из тучных тел. С трупами крупных мужчин вообще было очень много проблем. Их сложно было уложить в мешок и вдвоём не поднять — здесь приходилось помогать мне. Читающий, если ты толстый — похудей, пожалей будущих братьев по оружию.
— Чьи это трупы? — спросил я.
— Не трупы, а тела, — недовольно поправил меня старший. — Россияне это всё. Добровольцы вроде как.
Тела не отличались однообразной формой и были одеты кто во что горазд. Объединяли их всех, кто имел руки или ноги, только тактические знаки — белые или красные повязки на руках и ногах, георгиевские ленточки, триколоры. На одном из покойников я заметил шеврон с Бобом Марли и надписью «Убитых не убьёшь». Хозяин шеврона был наполовину чёрный из-за обгорело-стей и имел только полголовы. Есть всё-таки вещи разрушительнее, чем наркотики. Атмосфера при погрузке при этом не была особо мрачной: напарники шутили, обсуждали последние новости, подкалывали друг друга за перегар.
— А я рад, что моя смена! Сегодня в Ростове хоть в «Бургер Кинге» наконец поем!
— Херня твой «Бургер Кинг», «KFC» — вот это настоящее мясо.
— «Вкусно и точка!» — грузчики и их помощники спокойно спорили про материковый фастфуд, размазывая чужие кишки по асфальту.
33, 34, 35, 36, 37, 38, 39… - я продолжал считать. Мы опустошали уже третий рефрижератор. Тела, тела, тела — у меня начинала кружиться голова. То ли уже от трупного запаха, то ли от тревожных мыслей, на которые подталкивали изуродованные пулями и снарядами мертвецы.
— Сколько насчитал?
— Тридцать девять.
— Ты чем считал? Их сорок пять по ведомости должно быть!
Погружённые в кузов тела тщательно пересчитали, но пропажи не нашли. «Отряд не заметил потери бойца». Напарники стали бегать туда-сюда с какими-то списками, кому-то звонить, отчаялись и устроили перекур. Пропавшие бойцы обнаружились несколько погодя как-то сами собой — все шестеро были в одном небольшом кульке размером с спортивную сумку. Помечена она была просто как «ДНК» — это были останки сгоревших танкистов, личность которых была установлена лишь ориентировочно.
«Ты становишься тем, во что веришь.
Работа, которую мы делаем, исцеляет боли».
Эта фраза, написанная белым маркером, украшала зелёную панель в салоне «Урала»-труповоза. Кого-то такая работа, может быть, и исцеляла — у меня же уже начинался нервный тик. Мы тряслись по полям какими-то военными тайными тропками, и в каждом пакете мусора на обочине мне мерещились человеческие останки. В кузове то и дело стукались об борта покойники, в салоне играл какой-то пацанский рэп про тяжёлую и жестокую жизнь на районе. Напарники грызли семечки, не обращая на меня никакого внимания.
Через пару часов мы остановились возле какой-то накрытой масксетью лачужки. Тут же материализовались два ФСБшника с тетрадками. Оказалось, что это КПП — раньше здесь проходила граница между Россией и Украиной. Сейчас — между старой Россией и новой. Новороссией.
— 200?
— Да.
— Сколько?
— 45. Пересчитывать будете? — пограничник скривился и показал взмахом руки, что ему тяжело из-за запаха даже рядом стоять, не то, что лезть в кузов.
— Вы не проедете. По списку в этой машине из живых едут только двое.
— Двое — это мы. Нам сопровождающего подкинули. У нас приказ — отвезти его в Ростов, передать Огрызку.
— А у меня приказ другой — пускать только по списку. — окружающие снова заговорили стихами.
Следующие два часа мы провели в ожидании: кто-то кому-то звонил, кто-то на кого-то кричал, кто-то кому-то тыкал в лицо бумажками.
Тела продолжали разлагаться и пахнуть: южнорусский март не был похож на холодильник.
Фото автора.
— «Бургер Кинг»!
Наша первая остановка после КПП была возле известной едальни.
— Здесь или с собой?
— С собой! — хором ответили напарники.
Я попытался робко возразить и предложить поесть за столом, но парни были неумолимы. Усевшись в тесной кабине, плотно прижавшись к друг другу локтями, мы принялись за трапезу. Почему было решено кушать в кабине, где стоит плотный запах мертвечины, а не в кафе — тайна велика есть. Протокол это или просто привычка парней — непонятно. Было в этом решении, впрочем, и хорошее — запах картошки фри и бургеров на какое-то время перебил запах жжёной и гниющей человеческой плоти.
Не спеша отобедав, мы наконец прибыли на территорию ростовского морга. На КПП была пробка из точно таких же, как у нас, «Уралов».
«Морг» оказался полноценной военной частью, вот только вместо строевой и огневой подготовки солдаты здесь занимались только одним — опознанием и обработкой покойников, последующей запайкой их в цинк, заколачиванием в деревянный ящик и отправкой домой. В мире только две таких воинских масти — одна в Оклахоме, сформированная под войну во Вьетнаме, а вторая здесь, развёрнутая под Афган и спрятанная за загадочной вывеской ЦПООП.
Символ похоронных войск — чёрный тюльпан. История его берёт начало с Афганской войны — так называли военно-транспортный самолёт Ан-12, на котором возвращался в СССР «груз 200». Чёрный тюльпан — самый мужской цветок, символизирующий бескорыстное служение и дружбу. В некоторых культурах его дарят друг другу мужчины — в знак поддержки и выражая крайнее почтение. Некогда такая традиция гуляла и у нас — жаль, что не прижилась.
Масштаб работа похоронного подразделения обрела во время Чеченских войн — когда морги госпиталей и больниц не справлялись с потоком погибших. Сейчас не справлялся и сам ЦПООП — «Уралы» с телами прибывали круглосуточно, работа не останавливалась ни на секунду. Несколько гигантских ангаров, напичканных холодильными камерами, битком были набиты трупами — тел было несколько сотен, если не больше тысячи. Я зашёл в один из ангаров. Десятки очень молодых солдат постоянно носились туда-сюда, разгружали «Уралы», ковырялись с обезображенными телами, одевали их в зелёную форму, какую не встретишь на фронте, клали в руки крест и запаивали в цинк. Затем заколачивали в ящик. Конвейер работал непрерывно — стук молотка об гвозди доносился со всех сторон ужасающей симфонией. Я расплакался.
— Где твоё тело? — я опешил от странного вопроса, вытер слёзы, посмотрел на свои руки, убедился, что моё тело на месте и вопросительно уставился на какого-то офицера.
— Я тебя ещё раз спрашиваю, где твоё тело? Ты ведь сопровождающий? Дэнер?
— Да. Но моё тело в Петербурге, мне просто нужен спецборт, вот мои документы.
Вы Огрызок?
— Нет, я Корнет.
Фото автора.
Корнет забрал мои документы, наказал ждать, не стоять как столб и помочь ребятам, сам же куда-то исчез. Я начал бесцельно бродить по ангару и хаотично помогать: кому-то перетащить тело, кому-то гроб, кому-то что-то подать, кому-то — разобрать надпись на бирке покойника. Тела, тела, тела. Пакеты, пакеты, пакеты. Гробы, гробы, гробы. Стук, стук, стук… Иной раз окоченевшие в жутких позах тела не давали закрыть крышку гроба — мешали поднятые, словно в мольбе, руки. Солдатам приходилось эти руки ломать. Некоторые лица погибших солдат напоминали морды глубоководных чудовищ, никогда не видящих света.