Коллектив авторов – Книга Z. Глазами военных, мирных, волонтёров. Том 1 (страница 39)

Через полчаса меня наконец подобрали — военные, обратив внимание на форму. Добравшись до моего друга и сослуживца Тимура, который в это время как раз был здесь в отпуске, я наконец поел, переоделся в костюм человека и настоял на том, что нам необходимо немедленно выпить. Мы отправились в сторону Невского.

Посопротивлявшись, Тимур всё-таки согласился занырнуть со мной в неоновый портал. Вывеска над порталом обещала гурий и развлечения.

— Колюще-режущее, огнестрельное, запрещённое с собой есть?

— Никак нет, всё на ПВД. Гранаты тоже выложили.

— Что-что?

— Неважно, просто шутим.

Вспоминаю, как в ДНР мы искренне возмущаемся, когда нас не хотят впускать в кафе с автоматами или пистолетами. Такой фашизм в свободных республиках редкость, но после официального воссоединения с РФ всё-таки случается.

На ресепшене при получении браслета получаю СМС из Челнов: «К 9 вас ждут в госпитале на получение тела».

В распутном кабаке сегодня тематическая вечеринка — все женщины наряжены в духе Великой Депрессии: шляпки, перчатки, широкие вырезы, заниженные талии, перья, ободки, жемчужные бусы и яркий, выразительный макияж. Комфорт-менеджер провожает нас до столика мимо длинной барной стойки, плавно перетекающей в сцену. На сцене выстраивается с полтора десятка женщин — начинается эротическое шоу. На ручках и ножках актрис — таблички с порядковыми номерами. Вспоминаю бирки покойников.

На стенах возле столика — картины с частями женских тел: попы, груди, ноги, локти. Всё как у чёрных тюльпанов, только с точностью до наоборот беспорядочная груда тел, которая образовывалась на сцене, сочилась энергией, жизнью, молодостью и красотой. Полная противоположность ростовскому борделю и никаких военных.

Девушки в этом заведении были действительно хороши и не просто кривлялись на сцене — но исполняли серьёзные и изобретательные хореографические номера, завораживая и пугая размахом. Шестому бы здесь понравилось.

А если бы ему дали здесь поснимать — это были бы очень, очень чувственные фотографии.

Лёха был мастером нахождения трогательных деталей — обожал снимать ладони военных, вылавливать мимические морщины, повороты шей и голов. Жаль, что Лёха не успел поснимать ню.

Печальные размышления прервали двойные негрони и две полуголые танцовщицы, примкнувшие к нашему столу. Одна из артисток оказалась детским видеоблогером с десятками тысяч подписчиков на Ютубе, другая — талантливой поэтессой, ведущей небольшой телеграм-канал.

Мы же представились простыми книгоиздателями.

Фото автора.

В тот вечер мы с Тимуром постановили, что жить надо по возможности хорошо, а мужской гардероб должен состоять исключительно из двух видов костюмов — классических и военных. Остальная мужская одежда от лукавого.

Условились, что после войны будем ходить исключительно в тройке, забыв про все эти хаки, койоты, оливы и мультикамы.

Вовремя в госпиталь я, конечно же, не при ехал — слишком тяжёлым было пробуждение. Снова снились кошмары о потере Лёхи — в этот раз я по терял его гроб прямо в купе поезда. В недоумении я начал врываться во все соседние купе по очереди. В каждом была одна и та же картина — трое военных что-то кушали и пили, а вместо одной из полок стоял гроб. Всегда не Лёхин. В госпитале я был с опозданием в 30 минут.

— Сержант Бастраков? Где вас носит?

Нам пора его уже запаивать.

Я был рад, что наконец добрался до него. Лёша лежал в тёмно-зелёной военной форме на белой подушечке, коротко обритый и равнодушный. Вероятно, обрили его, пока лежал в коме. Я обратил внимание на необутые ноги.

— Простите, пожалуйста, то ли ноги у него разбухли, то ли размер не тот выдали…

Не налезают туфли… Мы их просто в гроб положим, ладно?..

Я кивнул и коснулся Лёхиного плеча рукой. Вспомнил нашу последнюю встречу и наш последний разговор в фойе донецкой больницы, куда его доставили сразу после ранений. Досталось ему крепко — сквозное осколочное в грудь, такое же в бедро, повреждён локоть… Лёха тогда был обколот адреналином и не осознавал тяжести своего положения, поэтому постоянно просился самостоятельно сходить в туалет и спрашивал, где его «ловы»[60].

В растерянности, я не нашёл ничего лучше, чем мягко пожурить его за отсутствие бронежилета на позиции. Он обещал исправиться и напомнил о заранее составленном протоколе оповещения его родных. Протокол состоял из двух пунктов:

«Лёгкое ранение (дееспособен, нахожусь в сознании и могу говорить) — никому ничего не сообщать.

Тяжёлый, кома (больше двух суток нахожусь в бессознательном состоянии), 200, пропал без вести — оповестить родных».

Следуя протоколу, я сообщил родителям о случившемся через два дня. Тогда же они узнали о том, что их сын герой и последние полгода воюет. О его предыдущих командировках в составе нашей гуманитарной миссии они тоже не были в курсе — Лёша берёг их нервы и говорил, что ездит на подработки в Москву.

Любимые «ловы» Шестого мы так и не нашли — в отряде МОСН[61], где его первично стабилизировали, сказали, что всю окровавленную верхнюю одежду, в которой принимают раненых, практически сразу сжигают.

— Сержант Бастраков, у нас очередь, ещё несколько таких, отойдите от гроба, пожалуйста.

Я перекрестился и отошёл. Гроб заколотили, цинк заварили, всё поместили в деревянный ящик. В довесок к ящику мне вручили берет, русский флаг и венок «От Минобороны».

— Распишитесь, что не имеете претензий к качеству цинковой пайки.

Последующие часы я провёл в решении вопроса транспортировки Лёхи. Ближайший военный спецборт в Казань обещали минимум через неделю, а оформить заявку, чтобы ускорить процесс, мешало отсутствие каких-то документов из-за пограничного юридического статуса моего подразделения. Не желая ждать, я принял решение везти Лёху обычным гражданским авиарейсом за свой счёт. Госпиталь выделил мне «Урал» с парой солдат, и мы отправились в аэропорт.

По пути мы снова заехали в «Бургер Кинг».

Фото автора.

Представьте себе, что вашу ступню с голенью соединяет система натянутых гитарных струн в диапазоне от «ми» до «соль». Она же контролирует амплитуду движений ступни и позволяет ей выполнять опорные функции.

Теперь представьте, что ваша ступня немного подвернулась вовнутрь и на неё сверху начали давить. Давить яростно, давить до того, чтобы струны начали лопаться — с характерным пронзительным звуком, хлопком, последующим эхом, ощущением расхлябанности и пищащей, как нота «ми», болью. Так звучит разрыв связок на голеностопе. Боль — не самое неприятное следствие такой травмы. Самое страшное — невозможность опираться на повреждённую ногу. Ступня становится бессмысленной культей, болтающейся, как болванчик. Без дополнительной опоры на руки становится невозможно не то чтобы ходить, но и просто стоять и держать равновесие.

О том, что я порвал связку, я узнаю позже. Пока же я просто сидел посередине пустой стоянки грузового терминала Пулково и ждал, пока пройдёт боль. Сидел прямо на деревянном ящике с Шестым и громко сетовал на солдат, которые свалили сразу же после выгрузки гроба.

Бушевала метель, под ногами — бегловский не посыпанный реагентами гололёд. До дверей в офис терминала — метров 20. После нескольких неудачных попыток встать и идти я начал кричать и звать на помощь, но никто не пришёл. Пришлось ползти до входа на четвереньках, оставив Шестого на стоянке.

Впрочем, всё могло быть ещё хуже — в момент выгрузки, когда моя нога дрогнула на льду и подвернулась под весом ящика, солдаты-помощники чудом смогли удержать уже летящий мне в голову 200-килограммовый гроб на руках.

Нужный мне офис находился на третьем этаже, внизу никого не было. Кое-как доковыляв на оформление груза, я второй раз за всю войну обратился к своей аптечке первой помощи — вколол себе шприц-тюбик нефопама[62]. Стало полегче. Первый раз аптечка пригодилась мне тоже не в зоне СВО — а в Москве, на презентации второго тома «Чеченской войны» Евгения Норина. Тогда мне пришлось воспользоваться гемостатиком, чтобы быстро остановить кровь — за три минуты до своего выступления я умудрился сильно рассечь плоть возле большой берцовой кости, ударившись об сцену. В следующий раз поеду на материк в бронежилете.

До вылета оставалось несколько часов, похороны были назначены на завтрашнее утро.

Мы с Лёхой успевали на них прям впритык — в Казани нас должна была встретить машина и сразу отвезти в Набережные Челны на отпевание.

Оформив и передав свой груз 200, я обратился за помощью. Сотрудники терминала достали где-то инвалидную коляску и отвезли меня до медпункта, где мне сделали тугую повязку, вкололи ещё обезбола и вызвали скорую помощь. С подозрением на закрытый перелом меня увезли в травмпункт на рентген. В военной форме и в инвалидном кресле я получал незаслуженно много сочувствующих взглядов — было неловко.

Всю дорогу фельдшер Татьяна сетовала, что её не берут на фронт — оказывается, она подавала заявку даже в «Тыл-22», когда мы объявляли набор медиков на службу, но не получила ответа. С оформлением женщин на военную службу действительно есть сложности.

В травмпункте мне сообщили о разрыве связок и предложили наложить гипс, чтобы нога не разбухла. Я плохо представлял себе, как я смогу закончить миссию в гипсе и на костылях, поэтому вынужден был отказаться. Фельдшер Татьяна согласилась отвезти меня в ортопедический магазин, помочь подобрать ортез[63] и трость. После покупок Татьяна отвезла меня обратно в аэропорт.