Коллектив авторов – Книга Z. Глазами военных, мирных, волонтёров. Том 1 (страница 41)
Стало быть, поделом. Всем нам — поделом.
Фото из архива «ТЫЛа-22».
КАМУФЛЯЖНЫЕ ВОЙСКА
Журналист, пожелавший остаться анонимным
Эта война стала для нашей армии холодным душем после парилки и посему должна заставить военных пересмотреть взгляды на ведение боевых действий. Но задуматься стоит не только им. Так как сам я журналист, то и поговорить собираюсь о журналистах на войне.
Я понимаю, что многие коллеги на меня обидятся, узнав себя, многие не согласятся.
Но старая гвардия новостных агентств, заставшая ещё Чечню, 08.08.08, 2014-й год и Сирию, скажет: «Наконец, хоть кто-то сказал вслух то, о чём мы говорим за столом и в курилке».
Эта история рождалась долго, она писалась на заминированных украинских позициях, по которым бегали, как по бульвару, журналисты федеральных каналов, она писалась в лобби-баре отеля «Донбасс Палас» в Донецке, когда очередной великовозрастный корреспондент рассказывал сказки о том, как грыз танки, словно сухари. Она писалась, когда оборванные мобилизованные ДНРовцы с завистью и тоской смотрели на приехавших к ним журналистов в кра сивых бронежилетах, спрашивая, нет ли лишнего. По-хорошему, она начала писаться два года назад в Степанакерте, когда я впервые услышал, как рвутся снаряды, и, вероятно, побелел, а старшие товарищи флегматично пили пиво и открывали окна лобби-бара, чтобы взрывной волной в помещение не вогнало осколки стёкол. Извините за пафос, но иногда он уместен.
Я с большим уважением отношусь к мужеству настоящих военкоров вроде команды WarGonzo, Поддубного, Кода и ряда других, менее публичных или непубличных совсем, но прославленных внутри нашего цеха. И, уважая их мужество, я выношу их за скобки нашего обсуждения, потому что этот разговор не про них, эти люди спят с подразделениями, живут с ними, ходят с ними в атаку. Это, если можно так сказать, особая каста, и они молча делают свою работу. Но 90 процентов журналистов на войне, включая и меня, — это не настоящие военкоры, а гражданские журналисты, которые до войны и между войнами занимаются совершенно гражданскими темами, а война в их жизнь приходит нечасто. В этой касте есть огромное количество адекватных людей, но есть и неадекватные. Я хочу поговорить про инфопехоту, которая думает, что она инфоспецназ.
Казалось бы, банальная мысль, но журналист на войне — это, прежде всего, журналист и только потом «на войне». Журналист делает в зоне боевых действий свою работу, и для него критически важно не потерять себя, не поддаться очарованию войны (это сложно) и брутальных бородатых мужчин с калашами и коллиматорами (для некоторых это почти невозможно).
Многие идут навстречу этому соблазну.
Я их понимаю. Сложно сохранить трезвое восприятие себя, когда ты на войне, особенно на такой страшной, как эта, и тем более, когда ты на фронте в первый раз, а вокруг что-то постоянно взрывается и даже иногда гибнут люди. Когда девочки из Москвы пишут в комментах «мм, какой ты безбашенный» под твоими фотками в камуфляже, а пацаны шлют голосовые сообщения в Телеграм, как накроют тебе поляну, когда ты вернёшься, это бодрит.
За время этого конфликта расцвёл культ военкорства, когда военкор превращается в рок-звезду войны, хотя этой звездой должен быть командир разведроты, пусть и в маске.
А рок-звезду из него должен сделать как раз журналист. К сожалению, некоторые стали просто-напросто пиариться на фоне жёсткой картинки.
«Смотрите, в километре от меня „Азовсталь", там бомбят и опасно» — это не журналистская работа. Ты показал зрителям, что тусуешься в месте, куда 99 процентов людей не поедут, а что дальше? Где журналистика? Где подробности, контекст, кто долбит, из чего, зачем? Зато возвращаясь в Донецк с нарочито усталыми лицами, эти люди ведут себя так, будто сами верхом на ФАБ-3000[64] падали на ту «Азовсталь». «Мы были в опасном месте».
«Группа журналистов попала под обстрел, никто не пострадал» — часто такие новости пишутся, когда снаряды падают в сотнях метров от журналистов. Думаю, пережившим настоящие обстрелы читать такое и тем более смотреть видео смешно.
Многие журналисты, работающие на войне давно, конечно, лишены этого порока. Они молча, стиснув зубы, делают свою работу, возят еду гражданским и молчат, отдают своё снаряжение нуждающимся военным и молчат. И не делают из этого материал «смотрите, мы помогли старушке». Головокружение от войны произошло преимущественно у тех, для кого она стала первым большим событием в жизни. И, попав на поле боя, товарищи-военкоры подумали, что они такие же крутые, как те, кто сидит в окопах. Но недостаточно работать на войне журналистом, чтобы быть крутым. Журналист никогда не будет выше военного, и самый крутой военкор ниже самого тощего и грязного мобилизан-та, которого схватили, когда он шёл в магазин за молоком, а через пять дней он уже штурмовал Мариуполь с винтовкой Мосина и в советской каске. Пока на Донбассе живы такие люди, мы должны вести себя скромно.
Журналист не должен думать, что раз он на войне, то он тоже солдат, — нет. Я могу со скрипом принять, когда журналист в составе подразделения надевает камуфляж, чтобы не выделяться в группе. Но таких единицы, это те, кто живёт с солдатами. Большинство из нас если и ездит на передовую, то на несколько часов в день, а возвращается спать в мягкую кровать номера в отеле, где ещё и наливают виски. Удобно, в Москве можешь сказать, что был на войне, а будучи на войне, идёшь спать в кровати и пить виски. Я не осуждаю, я сам на войне пью виски и сплю в кровати, но я не делаю вид, что ветеран.
Анонимный журналист
Фото Дмитрия Плотникова.
Забавно наблюдать, как девальвировалось это слово. Через неделю нахождения в зоне боевых действий парни переименовывают свои телеграм-каналы с «Вася Иванов» на «Военкор Вася Иванов». В моём понимании, чтобы называться военкором, нужно посвятить жизнь войне, либо работать корреспондентом военной прессслужбы, либо годами ходить в атаку с бойцами и с ними же ночевать, чего большинство из нас, включая меня, не делает. Почему-то мои товарищи, работающие на войнах с 2014 года, никогда не называют себя военкорами, а корреспондент, прятавшийся от мин под БМП ещё в 2017 году в аэропорту Донецка, сказал как-то раз:
«Я не хочу, чтобы меня звали военкором, я хочу оставаться журналистом». Эта фраза глубже, чем кажется. Недостаточно попасть под обстрел и хапнуть адреналина на передовой, чтобы называться военкором. Я считаю, что это пафосное слово может примерить на себя тот, кто годами делает эту работу и с передовой привозит не только впечатления, а ещё и хорошие материалы. И нет, заснять, как куда-то стреляет танк, — недостаточно. Военкорство — это как минимум заснять и постараться понять: куда, зачем, кто и что будет дальше?
А как без них? Мы же приехали на войну, а на войне положено ходить в камуфляже. Тем более «мультикам» такой красивый, он выглядит гораздо привлекательнее, чем за-дроченная олива и тем более стрёмная гражданская куртка синего или чёрного цвета.
Конвенции и профессиональная этика требуют от нас не выглядеть как комбатанты. Это общее правило. Из него можно сделать исключение для тех журналистов, которые работают в составе подразделений. Таких журналистов можно пересчитать по пальцам, большинство из них достаточно известны, а мы договорились, что в этой главе речь идёт не о них.
Мы же говорим о тех корреспондентах, которые бывают на передовой наездами, но мнят себя богами войны и потому ходят «по форме». Они оправдывают своё пристрастие к форме насущной необходимостью: на ней не видно грязи, она позволяет не выделяться на фоне остальных, что спасёт от снайпера, журналисту в форме бойцы больше доверяют. Давайте пробежимся по этим трём пунктам.
Грязь. Не надо её стесняться. Как верно подметил военкор Anna-News Александр Харченко, «чем грязнее одежда журналиста, тем чище его совесть».
Снайперы. Почему-то многие журналисты считают, что они приоритетная цель для снайпера или птурщика и камуфляж поможет им слиться с военными, чтобы не маякнуть вражеским «глазам», что на позиции появился журналист. Я уверен, что журналист практически никогда не будет приоритетной целью, несмотря на все завывания о важности информационной войны. Снайпер или птурщик на позиции ведут войну не информационную, а реальную, им до информационной дела нет. Зачем снайперу демаскировать свою позицию ради не представляющего никакой опасности журналиста, когда он может снять офицера или ценного спеца, например гранатомётчика? Зачем птурщику специально жечь журналиста, когда его ракета стоит десятки тысяч долларов и он с её помощью может поджечь целый танк и спасти десятки жизней «побратимов»? У птурщика нет информационной войны, у него есть боевые товарищи, которым надо помочь здесь и сейчас. Его помощь заключается в уничтожении техники противника, способной нанести реальный ущерб. Журналист ущерб напрямую не наносит.
Я вижу две ситуации, когда журналист сознательно может выбираться в качестве цели на таком ТВД[65], как Донбасс. Первая — это когда журналист звезда и он сильно задолбал. Для наших дорогих жовто-блакитных партнёров это Пегов, Коц, Стешин, Поддубный, может быть, ещё пара имён. Или когда идёт позиционная война низкой интенсивности и всем скучно, хочется пострелять, а тут в окуляр попали смешные чуваки в синих бронежилетах. Можно стрельнуть, но так, по приколу. Мне так кажется, хотя я не претендую на истину в последней инстанции. Думаю, что в большинстве случаев истории про журналистов как приоритетную цель придумывают сами журналисты, чтобы потешить свою самооценку и придать себе значимости, прежде всего, в собственных глазах. А чаще всего журналисты гибнут или получают ранения из-за неизбирательного огня противника, собственной неосмотрительности, роковой случайности или самоуверенности. Многие гибнут, передвигаясь в колоннах с военными или двигаясь по военным маршрутам, имея пропуска на такие дороги, которые недоступны гражданским. При этом, когда журналист возмущается, что по нему стрельнули, хотя он сидел в гражданской машине, ему стоит оглянуться — и он увидит, что сами военные довольно часто ездят в гражданских машинах. Поэтому в некоторых местах гражданские автомобили становятся легальной целью. Повышенное доверие бойцов. Любой воюющий солдат с ходу определит ряженого — по новому камуфляжу, манере держаться и желанию стать своим. Желая стать своим, журналист, пусть он оденется хоть в какой камуфляж и покажет доскональное знание военного сленга, своим не станет. Сначала надо стать гостем. Будучи хорошим гостем, со временем можно стать и своим, когда тебе станут доверять. Но солдаты доверяют не камуфляжу, они доверяют уважительному к себе отношению и грамотному поведению, которое говорит о журналисте гораздо больше, чем марка ботинок, штаны с наколенниками и использование слова «двухсотый».