Коллектив авторов – Книга Z. Глазами военных, мирных, волонтёров. Том 1 (страница 35)

Ружьё очень легко пеленгуется, а дронобойцы портят противнику слишком много планов, поэтому их стараются убить при любой возможности.

— Сегодня скучно, Фунт, надо было позавчера тебе приезжать. Сейчас уже хохлы к нам даже не суются на своих дронах.

Знают, что не долетят.

Мы стояли в окопе высотой чуть больше человеческого роста. Окоп пролегал вдоль двухполосной дороги, рассекавшей лес, — метрах в пятидесяти от неё. Сразу через дорогу лес продолжался, и там были уже украинские позиции. Кроме того, хохол стоял и в «нашей» части леса чуть дальше, метрах в 500–700 от нас на девять часов. На этой позиции Сурикаты работали третий день. Над нами, а также по нам, не переставая, летело всё, что можно вообразить. Летели мины разных калибров, с характерным раскатистым лязгом вспахивая лес. Летели гранаты, перелетая куда-то к нашим соседям со следующих линий окопов. Летели танковые снаряды, один из которых однажды ляпнул неподалёку и контузил антенну, но не причинил ни единого увечья бойцам. С нашей стороны, к тому же, летала наша авиация, урабатывая лес, занятый украинцами, — от её снарядов ощущается какая-то по-особому зловещая вибрация, словно земля не только дрожит вверх-вниз, но и слегка раскачивается в стороны и по кругу. Короче, летать тут могло всё, изначально для этого так или иначе приспособленное, и летало оно повсюду. Не летали лишь украинские дроны. Я изучал переключение режимов работы антидроновой пушки, когда по нашему окопу началась, наконец, стрельба.

Сняв пушку с предохранителя, я понял, что:

— в окопе почти никто понятия не имеет, что это за хуй (я),

— на мне нет тактического скотча,

— у меня нет командира,

и принял решение посмотреть, что будут делать другие солдаты. Они огрызнулись очередями по хохлам, которые затеяли разведку боем, а дальше не стали делать ничего. Я последовал их примеру. С другой стороны окопа прибежал какой-то боец и тихонько меня окликнул:

— Брат, откуда работали?

— Оттуда, — я показал направление очереди, хотя и не был до конца уверен, что оно правильное, — вчерашний случай с комендатурой красноречиво и своевременно напомнил, что на войне нет ничего хуже нерешительности. Позади нас кто-то яростный накидывал по хохлам из АГС, стрелкотня стихла, и я обустроился на позиции пулемётчика. Не отрываясь от наблюдения за своим сектором, тот раздражённо сообщил мне:

— Где ты расселся — туда вчера прилетело. Два двухсотых.

Я ушёл в блиндаж, чтобы не раздражать эту здоровенную негостеприимную раму. В блиндаже Берег продолжал тренировать снайперскую лёжку — иначе говоря, сладостно дремал, нисколько не реагируя на происходящее. Это внушало уверенность в том, что ничего особенного, собственно, и не происходит. Открыв второй «Ред Булл», я высунулся из блиндажа и под грохот прилетающих мин продолжил своё обучение — а точнее, просто наблюдение за Сурикатами, — заправляясь топливом. Всё-таки не понимаю, почему я до сих пор не амбассадор бренда.

Русский еврей Бакс выяснял у чудовищ технические нюансы радиоэлектронной борьбы. Я же, как гуманитарий, предпочёл наблюдать и, понаблюдав за боевой работой дронобой-цев, усвоил, что самое главное в этом деле — флегматичная отмороженность. Снаряды ложились очень близко, периодически снова возобновлялась стрелкотня, по окопу бегали туда-сюда взволнованные солдаты, а эти двое, как ни в чём не бывало, сканировали небо, словно на земле ничего и не происходило. Берег собрал вокруг себя самых безумных, отчаянных, неустроенных, сумасшедших и странных. Неслучайно его первыми бойцами оказались нацболы — Капитан был в каком-то смысле Эдуардом Лимоновым от войны. Позже к нему в от ряд прибились два российских мобика, чью роту размотали где-то севернее (командование свинтило и не выходило на связь) и они числились пропавшими без вести, но пропадать не планировали. У него служил Простор — молодой рыжий поэт с добрыми глазами, один из авторов чудного турбомедиа «Каргач». В конце концов, именно в его отряде я встретил своего давнего читателя. Другие люди у него бы просто не прижились, а другой командир никогда бы не сколотил из та ких незаурядных, вольнолюбивых и, чего уж там, драматически невоенных персонажей боеспособное подразделение. «Вызывающе неуставные» — так их называл Берег, да и сам по натуре своей был скорее не «военный», а «революционер».

В рамках системы или структуры ему было тесно.

Однажды мы общались и спорили о нашей военной пропаганде, а точнее, даже не спорили, а скорее дополняли друг друга, сокрушаясь из-за старухи с флагом, мальчика Алёши, Кузьмичей, денацификаций, языка официальных сводок, финок НКВД и прочих выходок российских официальных СМИ, половина из которых тянула на пропагандистскую диверсию в условиях войны. Как человек, в 2014-м делавший «Спутник и Погром», я разделял его боль. «Пропаганда должна влиять на умы и сердца, а у нас что?» — сокрушался Берег, и я вдруг ляпнул:

— Умы и сердца проёбаны. С нами лишь безумные и бессердечные.

Импровизированный каламбур внезапно оказался не только забавным, но и точным. Поверхностно думать, что я таким образом дискредитирую славных добровольцев. На самом деле, конечно же, те самые «кровожадные психопаты» очень часто оказываются одновременно добрейшими людьми на свете, тогда как внешне приличные и правильные люди с конвенциональными жизненными установками — мелочными злыднями. Личность человека развивается равномерно в хорошую и дурную стороны — важен сам масштаб, — и способные на большое добро при необходимости додумаются и до изысканного зла (когда не бессильная злоба украинского типа — «чтоб ты сдох, мразь», — а дьявольский расчёт). Вопрос лишь в том, что они выберут и на что себя потратят. Мелкий же человек на большое зло не решится, но и доброта его будет ничтожной.

Этот очень простой, примитивный, почти пошлый парадокс чаще всего непонятен обывателю — он считает людей вроде Берега кровожадными экстремистами (вар.: безумными психопатами, сумасшедшими наркоманами, девиантными шизоидами, далее везде). По доброте душевной, шизоиды обывателям подыгрывают — да, мол, так и есть, фашист, наркоман, псих, извращенец, тем и примечателен. В голове простого человека парадоксы не укладываются, а предположить, что герой, да хоть бы и просто талантливая личность, способен сочетать в себе крайности и странности, очень его ранит. Идеальный герой для обывателя — высочайше утверждённый мертвец с портрета или хотя бы затюканный инвалид, у которого всё в прошлом. Короче, чтобы «не конкурент». Перед таким можно щеголевато изображать почтение, и даже кошмарить окружающих за недостаточное уважение к Великим Людям. Когда же сам великий человек жив, бодр и дееспособен — терпеть это выше сил. «Отморозок, придурок, с черепом выступает». А что ещё говорить, когда сам можешь разве что цитировать какой-нибудь дуре в сушатне Евгения Гришковца, попутно воображая о себе всякое?

Берег к непониманию обывателей относился снисходительно. Он вообще испытывал неподдельный интерес к людям и был совершенно неспособен на кого-то обижаться. Если кто-то творил херню и поступал скверно, даже в его сторону, его это скорее расстраивало: мол, ну как же так, человек, что же ты херню-то творишь, зачем так скверно поступаешь? При этом он абсолютно спокойно, без сильных эмоций, ненавидел врагов, и это сочетание неподготовленных мещан шокировало ещё больше.

Враги, тем временем, продолжали обкладывать нас снарядами. Всё, что нужно было, я выяснил, но не стал тревожить сон Капитана. «На войне мне нравится жить больше всего», — но почему же ты тогда спишь, Капитан? Неужели ты так устал?

Кременная относилась к тому типу прифронтовых городов, какой Берег особенно любил. Это когда достаточно далеко от фронта, чтобы осталось гражданское население, но и достаточно близко, чтобы всё кишело солдатами. Получается уникальное сочетание, и когда в таком городе бываешь наездами — кажется, что здесь происходит специфический ивент вроде недели Божоле Нуво или Октоберфеста, только мрачнее и серьёзнее, и в нём участвуют абсолютно все. На рассвете мы уехали в Кременную на центральный рынок за переноской, необходимой для установки осьминога, и там творился тот же военный переполох, какой был и на передовой. В едином водовороте смешивались разные подразделения и рода войск — десантники, луганская пехота, российские мобики, чечены, отряды башкир, разведка, танкисты, артиллерия, связь и даже один заблудший боец Народной милиции ДНР из Москвы. Военные сидели в кафе, закупались на рынке, прогуливались по улицам, загружались, выгружались, ехали поодиночке и колоннами, на боевые и в увольнение, и поскольку их было много, реальность выстраивалась вокруг них, и местные жители становились как бы частью этого не то фестиваля, не то ярмарки. Мы купили переноску и выпили кофе в любимой кофейне Берега (любил он её за симпатичную баристу, а вовсе не за качество кофе, и я нахожу этот подход к оценке заведений глубоко верным), наблюдая за летающей туда-сюда русской авиацией. Несмотря на близость фронта и боевую задачу, в оживлённом центре Кременной самолёты смотрелись как элемент шоу.

На установку осьминога ушло часа два. Теоретически этот железный уродец умел защищать пространство от любых дронов в радиусе до 2 километров, но пеленговался при этом ещё проще, чем антидроновое ружьё. Берег долго объяснял командованию, что втыкать его совсем близко к важным объектам небезопасно: обнаружат и отработают, — но не смог.