Коллектив авторов – Книга Z. Глазами военных, мирных, волонтёров. Том 1 (страница 23)
И вот один вечер дал понять, что все мои опасения были не напрасны. Когда закончилось обычное построение, нас внезапно собрали ещё раз.
Выдёргивали из строя по спискам, услышавшие своё имя становились позади командира и ждали дальнейших распоряжений. Я встал возле пожилого кавказца в камуфляжном сомбреро, которого явно ломало от приёма чего-то запрёщен-ного — он то сгибал ноги в коленях, то трясся, то рычал, то пританцовывал на месте. Поначалу командование не обращало на обдолбыша внимания, но затем один из офицеров посоветовал ему пойти и переобуть тапочки, чтобы не мёрзнуть. Камуфляжный ковбой ответил на это решительным отказом и остался в строю. Самое занимательное, что при этом он пытался отдавать окружающим какие-то указания, но его соседи оставались равнодушны. Однако напряжение чувствовалось. Один носатый солдат в чёрной папахе обернулся к нам и несколько раз настойчиво и несколько истерично спросил, готовы ли мы.
Фото Дмитрия Плотникова.
— Всегда готовы, ёпт. Чего спрашиваешь? — прорычал кто-то из моей группы.
— Волчара, да! — заключил, видимо довольный ответом, но всё равно крайне обеспокоенный воин.
Затем нас завели в ангар, на очередное построение, уже третье по счёту. Там всё встало на свои места — поступил приказ собираться на выход. «Прорыв», — послышалось в строю. Нет, на нас никто не наступает, напротив, это мы пойдём прорывать укрепления противника. Авдеевка… Восемь лет подготовки противника к обороне, восемь лет войны.
Этим утром мы должны зайти туда и продвинуться настолько, насколько возможно. Отбой, подъём в четыре часа утра. В пять солдаты должны быть готовы и вооружены.
Пазл сложился, все знаки вели меня именно к этому. Завтра — бой, в котором я должен сложить голову. Мысли об этом вызвали всплеск адреналина, но не страх, нет.
Всё будет именно так, как нужно. Нужно только подготовиться: совершить два звонка, один — музе, другой — объяснить, что нужно делать с публикацией-оповещением после моей смерти.
Я попытался оставить номер отца командиру группы, но он наотрез отказался записывать его, твёрдо сказав, что я занимаюсь глупостями. С его стороны, возможно, это был верный шаг — людям не нужно идти в бой с мыслью о том, что для них он последний. Но я-то знал, что меня ждёт в ближайшем будущем. Как мне однажды сказал мой друг, русского должны по-настоящему волновать только две женщины: Россия и смерть. Я должен отправиться ко второй ради первой. А контакты людей, которые должны раньше всех узнать о случившемся, я скинул сослуживцу.
Где-то к полуночи я смог уснуть беспокойным и сбивчивым сном. Спать в свою последнюю (как мне тогда казалось) ночь совсем не хотелось, но нужно было набраться сил и быть максимально бодрым. В конце концов, я должен быть способен забрать кого-то с собой. Один раз проснулся от криков, причём даже не понимал, начался уже бой или нет, — кто-то кричал, что всем нужно залечь, а так как команда была мной получена в положении лёжа, то я счёл её выполненной и заснул снова. Кричал, как выяснилось утром, один из сослуживцев в таком же тревожном сне — он появился в части утром предыдущего дня, накануне выйдя из запоя. Когда его отправили в качестве наказания копать окопы, то он не выдержал нагрузки и упал под солнцем без сознания. А теперь ему нужно было идти невыспавшимся на штурм украинских позиций… Вот уж кому я точно не завидовал.
Утро выдалось суматошным и глупым.
На всех не хватало автоматов, а тем более магазинов — людям, которые остались без них, остальные скидывали «на общак» — оружейник слёзно просил перед строем положить «излишки» в кучу на асфальте тех, у кого больше четырёх рожков. Я скинул свой, пятый, но моему примеру последовали далеко не все, кое-кто поехал в бой с очень хорошим запасом.
Сначала нам сказали, что гранатомёты и гранаты мы получим на месте. Потом командиру моей группы, А., всё-таки удалось заполучить «шайтан-трубу» и три заряда на неё, старшим групп раздали рации, после чего мы все погрузились в старый «Урал» с деревянными бортами. В машину мы набились буквально как сельди, многим пришлось стоять, но я, облачённый в тяжёлую броню, нашёл себе местечко с краю и приземлился. Кроме нашей группы в грузовике везли множество почти незнакомых мне людей, включая бойцов, чьи позывные я ни разу не слышал.
Я смотрел снизу вверх на голубое небо, и больше всего мне запомнилось лицо одного из солдат, выделявшееся на контрастном фоне. Сухой мужчина, явно уже в годах, всем видом напоминал подростка, пусть и покрытого морщинами. У рта топорщились редкие светлые усики, а из глаз текли слёзы. Не знаю, то ли из-за цели нашей поездки, то ли из-за того, что в лицо стоявшему в кузове человеку нещадно бил резкий утренний ветер.
Мысли о скором и фатальном исходе определённо преследовали не только меня. Ещё вечером в кубрике один из моих соседей решил поразмышлять на тему ближайшего будущего.
— Да, на прорыве точно девяносто процентов личного состава поляжет.
— Не пизди, — сухо прервал его я.
— Да ты не думай, что я Рембо такой.
— Я понимаю, что ты не Рембо.
Просто не пизди.
Во-первых, я не люблю, когда кто-то бросается взятыми из головы статистическими данными.
Во-вторых, умирать мне всё-таки чертовски не хотелось.
Последние часов десять мы сидели в заброшенном одноэтажном кирпичном здании, страшно захламлённом и ранее использовавшемся, по всей видимости, в качестве гаража. Периодически рация передавала какие-то разговоры, из которых нельзя было толком понять, что происходит вокруг нас и что от нас требовалось.
Время от времени неподалёку свистели пули и падали снаряды, а я кемарил в бронежилете, иногда просыпаясь, слушая пространные разговоры сослуживцев, отходя на улицу помочиться и возвращаясь обратно. Сухих пайков нам с собой не дали, поэтому на 25 человек пришлось делить несколько банок тушёнки и пару буханок хлеба, да разок кто-то сварил котелок кофе на всю группу.
После очередного пробуждения я услышал, что нужно грузиться в «Урал», который периодически уезжал и возвращался на место.
Уже после погрузки я спросил у сидевшего рядом со мной медика, куда же мы, собственно, отправляемся.
— Да на базу. «Беха» сломалась.
БМП сломалась. Артиллеристы отработали не так, как было нужно. Авиация в воздухе так и не появилась. Прорыв закончился, так толком и не начавшись. Мы уезжали обратно в Донецк.
Я посмотрел на здание, в котором укрывалась группа. «Мы будем жить вечно», — гласила оставленная кем-то из наших предшественников надпись. Такая искренняя и такая лукавая. Кого-то она воодушевит, а кто-то примет её за издёвку. Я понял её по-своему — мы просто будем жить вечно. Хотя бы сегодня.
Но точно не всегда. Мне это дал понять случай, произошедший несколько суток спустя. Всю тщету надежд на вечную земную жизнь я понял после того, как рядом ударил взрыв мины.
Не помню, как я оказался в ближайшей яме, память сохранила только то, как я судорожно бросился ощупывать свои ноги, и то, как шедший впереди сослуживец Руся осмотрел мне голову и сказал, что всё нормально. Запущенная взрывом земля впилась в правую часть лица, покрыла плотным полусантиметровым слоем автомат и очки, оставила следы на пальцах правой руки, но, в сущности, ничего страшного со мной не случилось. Мы быстро уходили с территории, на которую за последние восемь лет не ступала нога русского солдата, потому что попали под миномётный обстрел. Дальше — взрыв мины, потом — пробежка до блиндажа в околошоковом состоянии.
Новый разрыв меня впечатлил. Свист, затем грохот. И спустя доли секунды по зарослям идёт волна, как будто море, на берегу которого мы сидели, выплеснулось на нас и толкает перед собой кустарники, деревья и траву.
Следующие секунд пять по каске упорно стучали комья земли, поднятые взрывом в воздух, пролетевшие по крутой дуге и, наконец, упавшие на землю. Мина калибром 120 миллиметров, метрах в 15–20 от нас. Это значит, что скоро прилетит ещё.
— Если бы он крутилку свою ещё на миллиметр повернул, то всё. Не хотел я туда идти, остановило что-то меня. Потом к вам вернулся, — объяснял мне А. через несколько дней.
По мнению командира, наш ангел-хранитель нас уберёг. А мне преподал суровый, но действенный урок — не лезть туда, куда лезть не стоит. Наверное, я ещё зачем-то здесь нужен. Наверное, я ещё поживу. Пусть и не вечно, нет. Но с этой войны я планирую вернуться. Под «крышку», думаю, ещё очень рано[47].