Коллектив авторов – Книга Z. Глазами военных, мирных, волонтёров. Том 1 (страница 10)
В том подвале я впервые узнал, как можно проснуться от холода, и услышал первые разговоры о том, как бы найти машину и свалить отсюда. Мы провели эту первую ночь на войне в холоде подвала, прижимаясь к друг другу, чтобы согреться, и выходя в караулы, чтобы наблюдать ответку нашей артиллерии, которая наконец-то проснулась.
Наутро к нам подошёл мужичок из местных и выложил всё, что знал про своих соседей-теробороновцев: кто на какой машине ездит, кто что говорил и кто чем занимался. Воспользовался кто-то этой информацией или нет, я так и не узнал, потому что меня нашёл взводный и отправил в направлении той роты, с бойцами которой я должен был уехать. Оказалось, большая часть из них всё ещё оставалась тут же, расположившись в частных домах. Найдя командиров из этой роты, я отправился вместе с ними к расположению остальных бойцов. По дороге я услышал диалог, которому в тот момент почему-то не придал особого значения. Тот взводный, что оставался в Изюме, спросил у другого, который поехал дальше, как там обстановка, на что тот ответил, что там полная жопа. Первый предложил ему рассказать всё мужикам по-честному. Другой ответил, что, если они расскажут правду, никто туда не поедет. Так и случилось. Придя на место, взводные расписали предстоящую поездку как туристический заезд по живописным местам Слобожанщины. Я поехал в первой группе на автобусе. С нами ехала обычная газелька, в каких обычно перевозят хлеб. Дорога вела через лес, в котором работала наша артиллерия, несколько раз нам приходилось остановиться, чтобы выйти из автобуса и водитель налегке мог проехать особенно сложные участки. Когда мы в первый раз так остановились и прозвучала команда на выход, все в панике выскочили из автобуса, особенно ретивые сняли калаши с предохранителя, дослали патроны в патронники и начали водить туда-сюда стволами автоматов. Из газельки прибежал командир и стал орать: мол, тут одни наши, куда вы целитесь?
На резонное замечание, что об этом можно было и предупредить, мы были посланы на три буквы.
Мы уже знали, что едем на переправу, там через Северский Донец российские инженеры (они же «бобры») героически под обстрелом наводили понтонный мост. Там же погиб командир инженеров, от которого нами потом будет найдена и захоронена рука.
Когда мы подошли к переправе, командир решил, что автобус там не пройдёт, а поскольку перебегать её никто не хотел, нас загрузили в кузов газельки и закрыли дверь. В темноте кто-то сказал: «Ну вот и похоронили». Все сразу стали шикать и кричать, чтобы он не каркал.
К счастью, переправу мы прошли быстро и без происшествий. Первое, что мы увидели, — полузатонувший российский Т-72[18] и тела членов экипажа, сложенные рядом.
Найдя своих, мы увидели, что за ночь они успели выкопать приличный окоп, в котором можно было спрятаться от обстрела. Тут же начался обстрел, я прыгнул в окоп, а когда он закончился — взял в руки лопату и молча начал копать.
На месте оказалось, что наша задача — оборона переправы. Где-то впереди сражалась танковая дивизия, пытаясь зайти в тыл засевшим в промзоне Изюма украинцам, а мы оказались в полуокружении, и с нашими основными силами нас связывала только дорога через лес, по которой мы сюда ехали.
Боевой дух начал падать ниже нуля, а-правило «Езжайте туда, там никого нет» в очередной раз сработало. Вместе с нами плацдарм и переправу контролировало сводное российское подразделение числом до батальона бойцов. Некоторые оказались срочниками, за которых в части подписали контракты. Прикрывали нас три танка, в экипажах которых тоже были срочники, которые заблудились и не поехали туда, куда отправили остальных.
Командовал всем этим российский майор с позывным Крым, то ли замкомандира дивизии, то ли полка, никто точно не знал, но дядька он был боевой, хоть и любил выпить. По словам Крыма, в его импровизированном батальоне не было ни одного лейтенанта, чтобы командовать взводами: кто-то отказался ехать, превратившись в одного из первых 500-х[19], кто-то погиб.
В общем, это был батальон, где был майор и сержанты, личный состав включал срочников и заблудившихся контрабасов, а им всем на помощь прислали нас — три недели назад гражданских людей в касках 1943 года и с мосинками 1915 года.
Такими силами мы и брали Изюм.
Прошлой ночью первая группа наших, прибывшая на переправу, попала под жёсткий обстрел сразу после выгрузки, обошлось без жертв и раненых, но вот с сухими штанами оказалась беда.
Один боец, бывший когда-то украинским вэ-вэшником и дезертировавший из украинской армии в 2014 году, чтобы присоединиться к ополченцам, пошёл на разведку в посёлок. Он нашёл подвалы, куда перевёл всех остальных.
Среди срочников, которые были с нами, оказался один парень из Алчевска. Его семья ещё 2014 году выехала из ЛНР, прячась от войны, он подрос, пошёл в армию на срочную службу и снова попал на эту войну, только уже в другом качестве. Их забрали примерно через неделю после нашего приезда. Говорят, информация о срочниках на СВО дошла до верховного, и он приказал всех их вернуть, а вместо них нам прислали контрактников-добровольцев. Некоторые из них специально пошли и подписали контракт с Минобороны, чтобы отправиться на СВО. Кто-то служил в армии на срочке и самостоятельно подписал контракт. Эти ребята были посерьёзнее срочников, спавших на посту и копавших себе не полноценные окопы в полный рост, а лежанки, которые вообще не спасали ни от чего. Мы целыми днями долбили промёрзшую землю, глубже вкапываясь и укрепляя свои позиции, которые, как оказалось, находились в местах ожесточённых боёв прошлого века. Мы нашли массу ржавых немецких касок, ножей, гильз и прочих артефактов из категории «эхо войны». Украинские артиллеристы не давали нам скучать, постоянно поливая огнём нашу позицию, которая для обороны переправы и плацдарма была центральной. Тут же находились и Крым, и наш командир роты, заезжали другие офицеры.
После взятия Изюма в начале апреля война стала превращаться в рутину. Мы искали дрова, таскали воду, прятались от обстрелов и стояли в карауле. И так каждый день. Пообщались с местными, которые рассказали нам, что этот посёлок был уничтожен украинскими артиллеристами сразу после отхода основных сил ВСУ. Одним из залпов РСЗО[20] они или промахнулись по «бобрам», наводившим переправу, или специально долбанули по посёлку. Там же у нас появились первые раненые — все от тех же миномётных обстрелов. К нам постоянно свозили 200-х и 300-х[21] из частей, сражавшихся где-то южнее и западнее наших позиций. Одних мы переносили в специализированные машины, другим оказывали помощь.
Наш ротный медик был единственным врачом в радиусе 5-10 км, и хотя он и был ещё студентом-педиатром, справлялся неплохо, лечить-то приходилось в основном не раны, а многочисленные болячки 40- и 50-летних мужиков.
В какой-то момент Крыма с его бойцами перебросили дальше в направлении Каменки, и мы остались одни управлять посёлком. Расположившись вдалеке от штаба батальона и штаба полка, наш ротный превратился в настоящего средневекового феодала. Он перенёс свой штаб в дом какого-то бывшего украинского прокурора, находившийся на возвышенности, и стал управлять нами как своими крепостными. Потянулись обозы с продовольствием и гуманитаркой, мы получали меньшую часть из положенной нам еды, на сорок ртов по приказу ротного в гречку, макароны или суп добавлялось две банки тушёнки. Повара поначалу не слушали его и добавляли больше, и тогда он забрал полевую кухню поближе к своему имению. Сигареты выдавались так же скудно, а в итоге мы и вовсе перестали их получать, на просьбу дать курева нам отвечали, что поскольку мы получаем денежное довольствие (к которому мы, находясь тут, не имели доступа), то и сигареты можем себе купить. Всё это собиралось нашим вельможей для обмена на всякие ништяки у местных или российских военных. Брага производилась в промышленных масштабах и выдавалась российским солдатам в обмен на что-то, сходить искупаться в баню россияне могли, только принеся господину дары. Из-за этого несколько раз случались конфликты, в ходе которых ротный один раз получил по морде, а в другой раз чуть не случилась перестрелка и луганско-российская война из-за бани и браги. И если бы броники и прочее, полученное путём обмена, выдавалось бойцам роты. Так нет, лучшее получали приближённые, прочее же куда-то или вывозилось, или складировалось, одному из своих бойцов ротный бронежилет не то что не выдал, он ему его продал. Вот такая война у человека была. В то же время в Изюме наши занимались тем, что стояли на блокпостах и выслеживали диверсантов.
В частности, были задержаны трое подростков по 15–16 лет, которые каждый день ездили в лесок к выставленному там 82-мм миномёту и стреляли, куда попадёт. Брали наводчиков и группы посерьёзнее из бывших украинских силовиков и МЧСников. Но это всё частные случаи.
Основные боевые части были не в Изюме, военная полиция занималась тем, что следила за военнослужащими. В этот же период мы познакомились с новой украинской игрушкой — кассетными боеприпасами и минами-лепестками. Кассеты нас, конечно, конкретно задолбали. У ДНРовских мобиков, заехавших на соседние позиции, от них почти сразу появились 200-е и 300-е. Мы на своих подготовленных позициях умудрялись вовремя прятаться, так что в основном урон от кассетных боеприпасов приходился на гражданских. Однажды женщина вышла поработать в огород, потому что нужно что-то кушать, — прилетели кассеты, спасти её мы не успели, сын лет десяти остался сиротой. Его забрали российские солдаты, скорее всего — почти сразу же эвакуировали. Это, к слову, про украденных Путиным украинских детей и суд в Гааге[22]. Собственно, Изюм планомерно и методично уничтожался украинской армией, наши и волонтёры из местных каждый день собирали тела и, не имея возможности нормально похоронить, укладывали в братские могилы, которые украинцы потом раскопали, чтобы обвинить нас в массовых убийствах. Но и мы и жители Изюма знают, кто их убивал. Авиация наша, кстати, почти не работала на этом направлении, уже ближе к лету стали появляться вертушки и самолёты, зато беспилотники — и их и наши — летали постоянно. В самом начале ещё в марте по нам работала украинская авиация. На наших глазах российскими военными был сбит самолёт, а вот чей он был, я до сих пор не знаю точно. Парни из нашей роты в Изюме рассказывали, что видели над городом полноценный воздушный бой между нашим и украинским самолётом и, судя по их «экспертному» мнению, наш вышел победителем. Нельзя сказать, что наша артиллерия не работала по противнику, били в их сторону постоянно, но не в ответ, а по координатам. Судя по всему, никто не хотел брать на себя ответственность и давать оперативную ответку по выявленным позициям артиллерии противника.