Коллектив авторов – Книга Z. Глазами военных, мирных, волонтёров. Том 1 (страница 9)
Тут начался один из самых тоскливых периодов нашего участия в СВО. Мы провели там примерно две недели. Российские военные просто забили на нас, и наши непосредственные командиры пытались кто как мог проводить с нами учения, но потом и они плюнули. Спали в казармах — опять же, на полу или на кроватях без матраца, кто-то спал в коридорах. Тут же мы встретились с ребятами из 202-го и 206-го полка, сюда же свозили мобиков из ДНР; говорят, собралась целая дивизия. Меня ещё всё удивляло, почему украинцы не долбанут по нам «Точкой»[15] и почему они не сделали этого ещё в Алчевске, где можно было разом избавиться от батальона и подорвать моральный дух у всех остальных. Но они по своей старой традиции решили использовать свои «Точки» против мирняка в Донецке. Хуже всего в Белгородской области дела обстояли с питанием. Нужно было простоять пять часов в очереди на морозе, чтобы получить сто грамм гречки, возможно — кусок хлеба и холодный чай. На ужин выдавали кусочек зельца, маленький пакет сока и кусок хлеба, иногда вместо зельца — кусочек масла или плавленого сыра в пластиковой упаковке. Конечно, это вызывало конфликты среди толпы голодных мужиков с оружием, доходило даже до драк, командиры с этим особо ничего делать не желали, они питались отдельно от нас.
Пока мы дрались за гречку, 202-й полк уже был переброшен под Балаклею. У нас в полку хоть и были старенькие калаши и мосинки у снайперов (одна была аж 1915 года), но в 202-м полку не на всех хватило оружия, и они получали его уже на линии боевого соприкосновения. Вот вам и одна винтовка на троих.
С нами в составе 1-го батальона 204-го полка находился председатель Народного совета ЛНР Денис Мирошниченко, его помощники и большая часть активистов общественного движения «Мир Луганщине», среди которых дети и внуки чиновников, депутатов и министров. Это внушало некоторые надежды. Ну, не пошлют же их в пекло и нас вместе с ними.
В Белгородской области нас всех начала косить какая-то болезнь. Ковид в то время резко отменили и забыли, но он, судя по всему, про нас не забыл и отменяться не хотел.
Мне ещё повезло — температура была небольшая, а кроме неё беспокоил в основном только насморк. А вот моего командира отделения, пятидесятичетырёхлетнего работника театральной сферы, мы вывозили воевать в Харьковской области практически на носилках, потому что взводный сказал: «Там больных нет».
Взводный наш был вообще интересным человеком, по его высказываниям я понял, что он был адептом новой хронологии академика Фоменка[16] и считал себя язычником, а точнее — православным, потому что, по его словам, слово «православие» было украдено христианами у язычников.
Он постоянно ссылался на устав, когда заставлял нас что-то делать, например стричься. Было особенно забавно наблюдать, как мужики, которые в отличие от него служили в армии и устав знали, спорили с ним. Один бывший пограничник наотрез отказался стричь волосы под ноль, а когда взводный начал ему приказывать, ссылаясь на устав, тот безошибочно процитировал тот раздел, где указывалось: причёска бойца должна быть опрятной и аккуратной. Про стрижку под ноль там ничего не говорилось. Ещё наш взводный хотел, чтобы мы научились маршировать, как местные срочники, которые шли нога в ногу и пели «Небо славян». В общем, так мы проводили время в Белгородской области. Вместо боевой подготовки нас гоняли по строевой, и от этого настроение личного состава становилось только хуже. Ходить строем и по два раза на день сверять всем батальоном номера калашей, стоя по шести часов на плацу, никому не нравилось, особенно учитывая, что всё это было на голодный желудок и в лютый мороз. Не хотелось думать, что, когда тебя отправят на ЛБС и там ты, возможно, погибнешь, окажется, что последнее, виденное тобой в жизни, — это треклятая часть под Белгородом и сто грамм гречки.
Почти перед самой отправкой за ленточку[17] я попал в наряд в столовой. Это был единственный день, когда удалось нормально поесть и притащить еды всему взводу. Там я случайно услышал реплику женщины-офицера, выполнявшей функции начальника продчасти. Она утверждала, что у российских военных большие проблемы с офицерским составом, многие уже на тот момент просто погибли, а бывшего до неё начальника столовой отправили на ЛБС командиром штурмовой раз-ведроты, потому что он единственный подходил по званию. Это, конечно, не внушало уверенности. Учитывая слухи, что пятый бат нашего полка был полностью уничтожен при высадке, и то, что никто толком не знал, когда и куда мы едем, настроение личного состава опустилось до нуля.
Вечером перед отправкой все желающие сходили в часовню на территории части. Там батюшка провёл молебен, окропил нас водой и спросил, где наши броники. Мы ответили, что таковых у нас нет. Он перекрестился и сказал:
«Ну, простите, парни, я могу дать вам только ту броню, которая есть у меня» — и выдал нам по иконке Святого Пантелеймона, а тем, у кого не было, — и по крестику. Не могу сказать, спасло ли это нас, но это было намного больше, чем выдало нам командование.
Рано утром ближе к середине марта я в последний раз на ближайшие месяцы от-звонился маме, и мы погрузились в «Уралы».
Куда мы ехали, толком никто не знал, но ходили слухи, что это всё-таки Изюм.
В интернете мы уже прочитали, что Изюм нашими взят, так что всё в порядке, кто-то же должен помочь профессиональным военным навести там порядок, выставить блокпосты и следить за местными.
Мы конечно же ошибались почти во всём, тут на нас впервые сработало правило: когда старшие по званию говорят вам, что «там никого нет», это значит, там полная жопа.
Последняя надежда на то, что мы отправимся в ЛНР, угасла после поворота с указателем на Изюм и на Сватово. В этот раз мы ехали в «Уралах», сидя на ящиках с БК. Сидеть, конечно, было хорошо, но от осознания, что ты едешь в ничем не защищённой пороховой бочке, становилось не по себе.
Разгрузив БК и услышав от российского солдата стандартную фразу «Добро пожаловать в Ад», мы оказались предоставлены сами себе, временно расположившись на территории разбитой уже автобазы.
Пожевав печенье и посмотрев на сгоревшую машину украинских теробороновцев, от которых остались только обугленные пальцы, мы стали рассматривать окружающий пейзаж.
Не так далеко от нас на горе мы увидели украинский флаг. На вопрос офицеру, что это значит — нам же говорили, Изюм уже взят, — тот отмахнулся: мол, это наши забыли снять.
Российские солдаты в районе Изюма, лето 2822. Фото Дмитрия Плотникова.
Про нас наконец-то вспомнили, и тут случилось то, что больше всего любят наши, да и украинские командиры на этой войне, — построение в зоне досягаемости артиллерии противника. Мой взвод ещё под Белгородом распределили по ротам. Я попал в самую большую группу: у нас был расчёт СПГ и два расчёта РПГ, и мы встали в строй рядом с бойцами роты, которой нас отдали.
До нас довели, что нас отправляют дальше, остальные останутся здесь и будут ждать приказов. Стоя в строю, я услышал разговор двух мужиков, основная суть которого заключалась в том, какие наши командиры идиоты и что сейчас, когда скажут разойтись, надо подойти ближе к ямке у забора, чтобы в случае чего успеть залечь в ней.
Как только прозвучала команда разойтись, я услышал этот злополучный свист. По нам начал работать миномёт.
Это был мой первый обстрел, как и почти у всех, находившихся там. Началась паника, батальон в первые же минуты потерял управляемость и боеспособность, все начали разбегаться кто куда, от командиров звучали противоречащие друг другу приказы. Для себя я решил, что буду выполнять те, которые, как мне казалось, помогут мне выжить.
Первая волна обстрела прошла, мы начали собираться. Как выяснилось, командование батальона, приказав ротным навести порядок и отправить те две роты, которые должны были переместиться дальше, махнуло рукой и свалило к российскому командованию на некий защищённый объект.
Делать нечего, мы начали грузиться в автобус для отправки дальше. Когда мы сели в автобус, стало ясно, что на миномётах дело не закончится. Все были уже готовы выдвигаться, да только не было водителя.
И тут нас накрыли «Градом». Мы начали выбегать из автобуса, но какой-то толстяк застрял в проходе. Я был сразу за ним и пытался ногой вытолкнуть его наружу.
Мы смогли вырваться и прижаться к земле. После «Града» снова проснулись миномёты. Не знаю, что это, везение или кри-ворукость украинских ракетчиков и миномётчиков, но батальон ограничился несколькими неопасно раненными, хотя до тех, кто был ещё в Белгородской области, скоро дошёл слух, что наш батальон был полностью уничтожен.
Раненые оказались и среди гражданских. Наши медики как могли оказывали помощь и им, в то же время личный состав полностью утратил управляемость. Я передвигался по улицам в поисках кого-то из знакомых.
Наши бойцы вламывались во дворы частных домов в поисках подвалов и других укрытий, до роты солдат из разных подразделений валялись в овраге, прижавшись к земле, при этом украинские миномётчики периодически возобновляли обстрел. Тут я впервые заметил, что от адреналина ужасно печёт обгоревшее и обветренное в «Урале» лицо. Ощущение не из приятных. Тех, с кем я должен был отправиться дальше, я так и не нашёл, от одного знакомого услышал, что они всё-таки погрузились в автобус и поехали. Я прибился к другой группе мужиков из моего взвода. Среди них был и командир одного из отделений и замкомвзвода, и все вместе мы пристали к одной из рот. Её командир, Максим «Полигон», остался со своими бойцами, смог их собрать, обеспечил укрытия и оборону. Мы с мужиками заняли малюсенький подвал во дворе дома, где этот ротный организовал свой импровизированный штаб. Полигон погибнет в середине лета, подорвавшись на мине в окрестностях печально знаменитого посёлка Долгенькое…