Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 62)
В январе 2005-го умерла Лена Джемаль, и он начал «уходить». Больше я его прежним не видел. Было впечатление, что он устал жить, что все пройдено, все понято, как-то «пусто ему все». «Все мертво, я прошел все миры», — возвращаясь от него, повторял я нервалевские строчки. Но мы еще записали несколько блестящих сюжетов про серебряновековцев; особенно ошеломил меня «интерпретационный удар» (это тоже одно из его любимых выражений), который он «нанес» по Вячеславу Иванову. Но что-то закончилось в нем, закрылась какая-то страница. Последний сюжет писали об Александре Александровиче Блоке. Кто слышал эту запись на диске, может понять, в каком состоянии он уже пребывал. Запись эта была сделана только благодаря Ирине Николаевне Колташевой, женщине, с которой он прожил бóльшую часть своей жизни. Когда он остался один, она самоотверженно приехала из США, где жила последние годы, и была рядом с ним до последней минуты. Земно кланяюсь ей как человеку, который сыграл в его судьбе колоссальную роль — роль, если так можно выразиться, «хранителя». Когда готовился двойной аудиодиск с беседами о поэзии, стало очевидно, что без Блока этот цикл прос то невозможен. Евгений Всеволодович в это время чисто физически был в очень плохом состоянии, что, повторюсь, нетрудно понять даже по тембру голоса, которым он озвучил этот сюжет. Только Ирина Николаевна смогла его уговорить сделать эту запись. В момент озвучивания я лишний раз убедился, что даже при полном физическом изнеможении насколько же свеж и молод его гений. Очень жалею, что в течение работы над этим циклом мне так и не удалось уговорить его сделать две беседы: про Белого и Балтрушайтиса (сначала он планировал). Потом отказался: «Слишком мелкие, неохота возиться». Сейчас понимаю, сколь бесценными были бы эти два «интерпретационных удара» — по Борису Николаевичу и Юргису Казимировичу. Еще одна моя печаль, что так и не воплотился проект книги о герметических поэтах XVII и XVIII веков, который я усиленно упрашивал его осуществить: «Евгений Всеволодович, кто же еще, кроме вас, сможет написать о них? Ведь здесь, наверное, кроме вас опять же, никто и имен-то таких не знает, а уж тем более никто не сможет произвести разбор их творчества». Он улыбается: «Да, пожалуй, никто». И еще один проект обсуждали (проговорю уж все). Я очень хотел, чтобы он написал ряд исследований по, так сказать, тайным европейским литераторам-герметикам: Рабле, Сервантесу, Свифту, Льюису, автору «Алисы…» (то, что он герметик, Евгений Всеволодович сам мне не раз подчеркивал), может быть, написал бы о Джеймсе Барри. (Понятно, что про Рабле текст был, но здесь все планировалось в более расширенном виде.)
К сожалению, всем этим планам не суждено было сбыться.
Я всегда хотел с ним поговорить об одной интуиции, но так и не решился. Сейчас хочу сделать это, проговорив ему в вечность. В Евангелии от Иоанна читаем:
Надлежало же Ему проходить через Самарию. Итак приходит Он в город Самарийский, называемый Сихарь, близ участка земли, данного Иаковом сыну своему Иосифу. Там был колодезь Иаковлев. Иисус, утрудившись от пути, сел у колодезя. Было около шестого часа. Приходит женщина из Самарии почерпнуть воды. Иисус говорит ей: дай Мне пить. Ибо ученики Его отлучились в город купить пищи. Женщина Самарянская говорит Ему: как ты, будучи Иудей, просишь пить у меня, Самарянки? ибо Иудеи с Самарянами не сообщаются. Иисус сказал ей в ответ: если бы ты знала дар Божий и Кто говорит тебе: дай Мне пить, то ты сама просила бы у Него, и Он дал бы тебе воду живую. Женщина говорит Ему: господин! Тебе и почерпнуть нечем, а колодезь глубок; откуда же у Тебя вода живая? Неужели ты больше отца нашего Иакова, который дал нам этот колодезь и сам из него пил, и дети его, и скот его? Иисус сказал ей в ответ: всякий, пьющий воду сию, возжаждет опять, а кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную.
Вот я всегда хотел спросить его «секрет секретов», «философский камень», «тинктура проекции», «формула мира» — это все же пусть и сверхсубтильная, но «вода сия» или что? Понимаю, конечно, всю невозможность этого вопроса, но ведь и воплотившийся Бог «для эллинов безумие». Итак, «вода», которую дает несотворенное вечное существо — Бог, это «нечто» иное, чем «камень», который есть «последнее» посвященных. Ведь всё, что ни есть в этом мире: миф, культура, магия, духи, «священные науки», «гирлянды миров», власть, люди… словом «всё», «Всё» с большой буквы, — это в любом случае «вода сия». А та «вода», которую дает Он, ее усилием… человеческим усилием не возьмешь, но именно она дает подлинное отдохновение: «Если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни». Ведь на определенном этапе «Всё», что может дать этот мир, приводит к «жажде», подчас к ужасающей «жажде». «Женя, — так хотел я спросить его, — достигший завершения «Делания» что начинает иметь в себе, что?» Ведь «камень», «totius fortitudines fortitudo fortis»(«сила, которая сильнее всякой силы» — одно из названий философского камня) — это не Его Плоть и Кровь. (Не рассматриваю здесь спекуляции из т. н. «христианской алхимии», доктрины, на мой взгляд, абсолютно абсурдной.) Нет, я примерно знаю, что он мог бы мне ответить, или, вернее, могу сконструировать свое представление об этом ответе (Головин был столь непредсказуем, что, разумеется, просчитать его ответ невозможно), но!.. он, видимо, сказал бы, что нет сотворенности, Христос не его Бог, он не нуждается в «спасении», так как у него нет «вины», и так далее. «Христианство, Сережа, изначально было доктриной тайной, и лишь потом его отдали „толпе“. Зачем?.. Это уже другой вопрос…» Алхимия вне религии, «ты заглотил наживку», то есть принял доктрину, навязанную тебе извне (одно из его любимых образных выражений). Но все же, все же как бы я хотел поговорить с ним об этих «последних вещах».
Видя его мучения финальных месяцев, взгляд, которым он смотрел на меня, когда мы разбирали с ним содержимое книжного шкафа (любимого), привезенного из Горок в последнее прибежище в Орехово. Как он протянул мне книгу Савитри Деви на английском: «Мощная вещь…» Нет, это все невозможно описать. Его ужасающая худоба, изможденность этого периода… Человек, который жил только проблемами Духа в мире почти абсолютной материальности…
«Философский камень», прерогатива самых великих посвященных, и Его Кровь и Тело, данные всем, прежде всего профанам, самым последним профанам, о, как все это сложно и как все это бьется словно морской прибой о самость… о «self»!
Мне хотелось сказать ему, но я так и не решился тогда: «Может, все-таки эта «традиция», эта «Традиция» в геноновском смысле — лишь одна сторона… может, есть и Иное». Но я так и не решился.
Вечером 28 октября 2010 года я возвращался домой с одним близким другом. Помню, почему-то разговорились о «последних великих», еще живущих рядом с нами. Я сказал тогда, что у меня остались два знакомых гения, один экзотерический (И. Р. Шафаревич) и другой эзотерический (Е. В. Головин); не дай Бог, они уйдут, мир тотально оскудеет. Ночью 29 октября раздался телефонный звонок, и я узнал, что Евгений Всеволодович «ушел». Сейчас напишу, наверное, дерзкую вещь, но все-таки напишу, ибо не знаю, как лучше выразить то, что он значил для меня. В. В. Розанов как-то сказал: «Во Христе прогорк мир…» Разумеется, нисколько не применяя «фигуру сравнения», могу сказать: после Головина мир культуры, философии, метафизики, эзотеризма, вернее, рассуждения людей об этих мирах как-то «прогорк» для меня. Никогда я не слышал ранее и теперь уже не услышу такой интерпретации тем, связанных с этими «материями», такой невероятной энергийной насыщенности и глубины. Да и сам он своей манерой «быть», «бытийствовать», «жить» был чем-то несравнимым, чем-то абсолютно иным по отношению ко всему, что «есть» в этом мире сейчас.
В заключение, как иллюстрацию к его способу «быть», делаю выписку из дневника протопресвитера Александра Шмемана (кстати, и о нем как-то говорили: отзывался сдержанно-положительно). Вот эта выписка:
Страшная ошибка современного человека: отождествление жизни с действием, мыслью и т. д. и уже почти полная неспособность жить, то есть ощущать, воспринимать, «жить» жизнь как безостановочный дар. Идти на вокзал под мелким, уже весенним дождем, видеть, ощущать, осознавать передвижение солнечного луча по стене — это не только «тоже» событие, это и есть сама реальность жизни. Не условие для действия и для мысли, не их безразличный фон, а то, в сущности, ради чего (чтобы оно было, ощущалось, «жилось») и стоит действовать и мыслить. И это так потому, что только в этом дает нам Себя ощутить и Бог, а не в действии и не в мысли. И вот почему прав Julien Green: «Tout est ailleurs», «Il n’ya de vrai que le balancement des branches mis dans le ciel»[111].
Да! Именно в этом и заключалась квинтэссенция его уникального дара (одной из сторон его многообразного дара). Общаясь с Головиным, ты как-то всем существом начинал понимать, что действительно