Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 61)

Христианство — это откровение Божие настолько сильное, настолько все поглощалось им, что все прочее падало ниц. Можно, если угодно, сопоставлять его с религией Диониса, вплоть до людоедства, поедания плоти, но это уже теперь никого не интересовало. Только XIX, XX век тут начал находить параллели. Альтман говорит, что Вячеслав Иванов думал, что Дионис — второе лицо Пресвятой Троицы. Иванов, поэт и солидный ученый, очень важный, знал несколько языков. Он перешел в католичество, считая, что православие бессильно и слабо, продалось власти. А католичество держится гордо и грозно, закрепилось на всех материках под единым руководством. Ходили слухи, что Иванова хотят поставить кардиналом. Альтман рассказывает, что папа Пий XII однажды спросил Иванова:

— Известно, что вы занимались Дионисом.

— Да, Ваше Святейшество.

— Знаю, это есть в ваших трудах начала века. Мне хотелось бы знать, что вы думаете о Дионисе, кто он такой?

— Это, Ваше Святейшество, второе лицо Пресвятой Троицы!

Папа покраснел, задрожал, посинел, на прощание сказал два-три любезных слова, и Иванов ушел. На том кончилась его карьера в Ватикане. Тем не менее Иванов стал директором русского отдела библиотеки в Ватикане. А хотели его кардиналом или архиепископом сделать, но вот так его карьера кончилась.

Как это все понимать?! Ведь это говорил не кто-нибудь, а Иванов! А вот сам Алексей Федорович (позволю себе еще одно отступление, раз уж стал цитировать):

София в отношении Бога Отца — супруга, в отношении Сына — то, что порождено ею, а в отношении Духа — возможность воплощения в результате акта рождения, воплощения всего. Раз Сын, значит, и материнское начало в Боге есть, так считали раньше. А потом, уже в порядке боговоплощения, появляется человеческое материнское начало, Мария. В порядке путаницы под Софией понимают и ангела, и деву Марию, и космос, и Церковь. Все эти понятия связаны с женским началом, недифференцированным. София сидела в сердцах совершенно непоколебимо, но вполне недифференцированно. Отцы Церкви на первом Вселенском соборе, их собралось более 300, дифференцировали с поразительным единодушием. Правда, Дух считался сотворенным до 382 года, до второго собора.

А это как понимать?! Высоко поднятые удивленные брови! Но ведь это опять же не кто-нибудь, а сам Алексей Федорович Лосев, последний великий русский философ!

Помню, однажды Е. В. в свою очередь спросил меня, а что я, как человек принадлежащий миру Христа, думаю про Софию? Я ответил фразой какого-то русского софиолога начала XX века, уже сейчас и не припомню, кого именно: «Уже не Бог, еще не материя». Головин улыбнулся: «Но ведь это ничего не объясняет, это вообще ничего не объясняет… это нелепость какая-то…» На этом разговор о Софии закончился.

Но мысль о Христе и Его неприятии Головиным не давала мне покоя, и я вновь и вновь возвращался к Нему в наших беседах. Как-то он говорил:

Понимаете, для меня как для язычника с этим миром все в порядке, смерти для меня не существует, есть просто метаморфоза. А Христос говорит: «Царство Мое не от мира сего». Это же критика мира, значит, мир требует изменения, корректировки. Для язычества просто не существует грехопадения и непонятна сама идея «спасения», потому что мир для язычника не сотворен «из ничего», он просто манифестирован, и посредством этого положения снимается вся тягота христианского миросозерцания. А про Христа и христиан я вам могу вот что сказать. Мистерия этого Бога, как и мистерия любого бога, не знает времени, все, что с Ним произошло в Его пути, это всегда рядом с нами, в вечности. Поэтому всякий, кто хочет идти, но только честно идти вслед Него, должен пройти все Его муки: и заплевание, и этот уксус, и эту мучительную смерть на кресте… И все святые так и поступали, потому что другого пути-то нет. Поэтому это тяжкая религия по сравнению, скажем, с религией Диониса, которая легка… хотя Дионис тоже страдающий бог… все трагедии… они же возникли из религиозно-культовых обрядов, посвященных Дионису.

Этот пассаж он не объясняет, а я и не спрашиваю, почему религия Диониса легка и в то же время исполнена страдания. Боюсь перебивать, впервые он так заговорил о Христе, пусть выговорится. Как-то всегда интуитивно чувствовалось, когда можно перебить, а когда ни в коем случае. Он продолжает:

А христиане?.. Я думаю, что из христианства сейчас ушло главное (здесь он пристально и очень серьезно посмотрел мне в глаза), из христианства ушла радость освобожденного человека, ушла вот эта самая радость. Они уже не понимают до конца, от чего Он их спас, и христианство медленно, но верно перетекло в иудео-христианство.

Все это было сказано настолько, если так можно выразиться, подлинно, настолько пронзительно. Поэтому я и говорю, что для меня он открыл в христианстве, в его существе, гораздо больше, чем иные убежденные христианские последователи. Как ни антиномично это прозвучит, но, не принимая учения Христа, он абсолютно верил в Него, в то, что Он существовал, что Он был здесь, на земле. Даже не то что верил, а просто знал. Это удивительное, ошеломляющее впечатление, которое исходило от него, его существа, когда он говорил о Спасителе.

Вообще, беседа с ним (не зря ведь говорилось о нем, что он мас тер беседы) была подлинным наслаждением, пиршеством непринужденного и в то же время очень насыщенного, очень глубокого общения. Но как передать это в тексте? Обращусь снова к Лосеву. У Алексея Федоровича есть работа (незаконченная) под названием «Самое само» (здесь, кстати, перекличка с Жениным «self»). Вот он пишет:

Могущество абсолютной индивидуальности «самого само» заключено в некоей тайне. Однако эта тайна совсем иного рода, чем кантовская вещь-в-себе. Кантовская вещь-в-себе не существует в сознании человека, «тайна же — существует». Она никогда не может быть раскрыта, но «она может являть» смысл, сущность, самое само объективно существующей вещи может быть явлено человеку, вызывая бесконечное количество интерпретаций. Недоступное и непознаваемое «самое само» скрыто в «бездне становления», которая и «порождает его бесконечные интерпретации», т. е. внутренняя динамика эйдоса неизбежно создает любые интерпретивные возможности (статика этого не знает).

Да-да, вот это, наверное, близко, очень близко к тому, что являл из себя Головин. Безусловно, у каждого человека есть это «самое само», это «self» (думаю, Женя со мной не согласился бы, он ведь нет-нет, да и повторял новалисовское: «Не все живущие на земле люди — люди»). Но лишь у немногих, у очень немногих, по крайней мере в так называемое «новое» и «новейшее» время, это «самое само» достигало такого «могущества абсолютной индивидуальности», какого оно «достигло» у Евгения Всеволодовича! «Воспользуемся неоплатонической схемой, душа имеет четырехчастное строение: anima celestis, anima rationalis, anima animalis, anima vegetabilis — душа небесная, душа разумная, душа животная, душа растительная… не у всех людей эти четыре части активизированы в равной мере…» — его обычная фраза, когда он касался темы различия качественного и количественного аспектов бытия человека, да и вообще мира. (Для большей наглядности иногда звучал такой вариант: «Две селедки плюс три поцелуя не будет пять».) Сам он, на мой взгляд, при полной, разумеется, активизации этих четырех уровней в своей внутренней вселенной находился в каком-то привилегированном по отношению к ним центре и свободно, играя личинами, мог проявляться вовне как человек, у которого доминирует тот или иной (из этих четырех) душевный уровень. То есть он мог предстать перед вами и «вором в законе», и «алкоголиком», и поэтом, и философом, и сентиментальным романтиком, и магом, и… словом, кем угодно. Причем эти маски в каждой ситуации были абсолютно подлинны. И это было не актерство, это было сверхъестественное умение жить в «стихии воды», принимать любую форму, как это делает вода, куда бы вы ее ни влили. Это какой-то уникальный экзистенциальный дар, с которым он не то родился, не то каким-то чудом активизировал его посредством волевого усилия, здесь можно гадать сколько угодно. (Я лично думаю, что родился, а потом еще «подразвил». Как он любил выразиться: «Припомнил себя».) Сам он так объяснял эту уникальную особенность:

Я всегда знал, что у меня все, что мне нужно, уже есть. Отсюда полное отсутствие духа соревнования с кем бы то ни было… Как поется в знаменитой урловой песне: «Нас не выдадут черные кони, вороных уж теперь не догнать…». Вот я как-то всегда чувствовал, всегда знал, что мои «черные кони» меня не выдадут и мне не надо чего-то «достигать», у меня все уже есть и не надо спешить, ведь впереди целая вечность.

Так мы с ним и общались всю весну, все лето и всю осень 2004 года. Очень хорошо запомнилась последняя осенняя встреча 2004-го. Вторая половина октября, мы сидим с ним в Горках, уже смеркается. Писали в этот день, по-моему, сюжет о Брюсове, потом очень долго говорили, выпили немного (в этот раз он почему-то очень много рассказал о себе, о своей жизни). В какой-то момент, глядя в сторону, в пространство, смиренно, тихо и грустно он вдруг говорит: «Вот так и прошла жизнь в пьянках да гулянках, бестолково как-то прошла…» — и затягивается сигаретой… Потом мы долго молчим, а мне его почему-то до одурения жалко, а за окном звенящие осенние сумерки… Никогда не забуду этого вечера.