Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 60)

Продолжить записи Головин, как ни странно, согласился. «Давайте попробуем»… Так вышло, что он — наверное, в первый раз в своей творческой реализации — коснулся русской темы, а я получил возможность с определенной периодичностью с ним встречаться. Интересно всегда смотреть на развитие первого импульса, который в данном случае заключался лишь в желании не расставаться с ним, войти в круг, не друзей конечно, на это я даже и не рассчитывал, а тех, кто хоть время от времени может встречаться и беседовать с ним.

А в итоге получился довольно большой радиоцикл: два аудиодиска. Потом появился и текстовой вариант: книга «Серебряная рапсодия». А я так и остался возле него вплоть до трагического 29 октября 2010 года.

Следующий раз я уже приехал в середине мая, в пору цветения и благоухания. Писали про Гумилева, а второй сюжет — про Малларме. Про Гумилева записали, а потом как-то уже он устал, расслабились и плавно, само собой вышли на «ведьм». «Ладно, — говорит, — про Малларме потом запишем, давайте я вам лучше про ведьм расскажу…» Хотя всегда, когда я был рядом с ним, чувствовалось какое-то необычное состояние, в этот раз я испытал что-то уж совсем особенное. Было ощущение, что границы мира раздвинулись и потустороннее, если, конечно, можно так выразиться, окружило нас. Нет, это тоже невозможно описать. Можно, конечно, все свалить на мою восторженность, но Илья, который в тот раз опять приехал со мной (больше уж не ездил), говорил, что испытал нечто похожее. И потом, когда шли к остановке, когда ехали в автобусе, это состояние продолжало держать нас в своем силовом поле. Однако это не было ощущением присутствия в инфернальном мире монотеистической догмы, как в принципе должно было бы быть, потому что ведьмы и т. д. Он рассказывал тогда еще и про русалок, леших… Скорее, это было какое-то погружение в мироощущение античного, дохристианского человека, когда реальность превалировала над действительностью и две стороны одного мира взаимопроникали друг в друга в более свободном режиме. Это был его стиль. Всегда, когда я с ним касался темы потустороннего мира и выстраивал беседу в ключе монотеистической парадигмы, он ни в коем случае не хотел рассматривать вопрос в таких рамках. «Вы слишком контаминированы монотеизмом, Сережа…» — И начинал рассматривать тему в контексте античного, ну, если угодно, неоплатонического, мировоззрения.

Еще одним чудесным штрихом наших с ним отношений было почти полное совпадение персоналий пантеона деятелей мировой культуры, философии и т. д. Во-первых, конечно Рембо, и Малларме, вообще все «проклятые», Хайдеггер, Юнгер, Ортега-и-Гассет, ну и, разумеется, традиционалисты, Майринк — все направление в литературе, которое он называл «литературой беспокойного присутствия», и даже Уайльд, и даже Лосев, и, что совсем не из той оперы, даже Вертинский. Все эти «мастера культуры и науки» были ко времени знакомства с ним, так сказать, «близки» мне. В их творческом наследии превалировал созвучный моей душе камертон. А вот, например, Верлен, которого я ничуть не умаляю, был всегда чужд мне, и каково же было мое удивление, когда он сказал, что Верлен его тоже никогда не интересовал, был всегда «чужим» поэтом. Единственное, в чем мы не сходились, — это Рильке, но, по-моему, он его уж очень хорошо «проработал» в свое время и ушел от него. Мне он говорил, что Рильке очень «женский». Но самое главное, в чем я почувствовал абсолютно родную душу, заключается в следующем. С самого раннего детства, конечно, тогда неосознанно, в юности уже полуосознан но, а в зрелом возрасте уже, можно сказать, осознанно (хотя может ли здесь идти речь об осознанности или неосознанности в, так сказать, человеческом, земном смысле слова) я чувствовал, что здесь, на земле, на этой планете, живет рядом с людьми, животными, птицами, рыбами, насекомыми, растениями, словом со всем многообразием фауны и флоры, еще один род разумных живых существ, невидимых человеческому глазу. Не знаю, откуда у меня появилось это ощущение, видимо, я с ним родился, но оно было столь фундаментально, столь настойчиво напоминало о себе в течение всей жизни, что впору было усомниться в соответствии должной норме общепринятого психического здоровья. Но нет, уже к юности, когда во мне начало активизироваться чувство религиозного, я, познакомившись с разного рода духовными доктринами, увидел, что все они свидетельствуют о наличии подобного рода существ возле человеческого рода на протяжении всего его исторического существования. Так вот, в лице Евгения Всеволодовича я нашел человека, который рассматривал сей факт как само собою разумеющееся положение вещей, а как раз людей, отрицающих это, считал ненормальными. Причем когда он начинал распространяться на данную тему, все было столь естественно, столь непреложно, что, казалось, отрицать наличие окружающих нас духов было сродни отрицанию необходимости для человека дышать. «Почему, вы думаете, древние мастера никогда не подписывали свои произведения или подписывались псевдонимами, как, например, в большинстве средневековых трактатов по алхимии? Да просто любое написанное на листе бумаги слово, предложение, даже самое простое — например, „Я пошел в магазин за хлебом“ — тут же „взвихривается“ бесовней и начинает ею манипулироваться в весьма неблаговидных для человеческого существа целях». Так и сказал: «бесовней». В свое время, в 70-х, известный теперь историк философии и переводчик Владимир Бибихин, состоявший тогда при А. Ф. Лосеве секретарем (Лосева Евгений Всеволодович весьма почитал), брал карандашик и листок бумаги и тихонько записывал за мэтром все, что тот говорил в его присутствии на абсолютно разные темы — от быта до метафизики. Впоследствии он объяснил этот факт тем, что не хотел, чтобы это информационное богатство, исходящее из уст великого, тратилось только на него одного. Перед своей смертью, в 2004 году, он издал эти записи отдельной книгой, чем, кстати, вызвал весьма глубокое неудовольствие второй супруги Лосева, Азы Алибековны Тахо-Годи. Я, конечно, не претендовал на столь пафосную заботу об остальном человечестве, но исключительно из личных, так сказать, эгоистических побуждений не выключал диктофон после записи очередного поэтического сюжета для радиостанции, а так и оставлял его в рабочем состоянии, посредством чего теперь могу точно приводить цитаты из сказанного другим великим в моем присутствии. Этих записей у меня накопилось со временем довольно большое количество, и нельзя сказать, что он не замечал эту мою «хитрость», однако ни разу не сделал мне замечания. Огромная ему за это благодарность. Так вот, его уверенность в присутствии потусторонних существ, как я уже сказал выше, была абсолютной. Правда, в основном это были существа злые или более-менее злые, по крайней мере хитрые и капризные. Про ангелов в христианском смысле слова мы с ним никогда не говорили.

Здесь надо, конечно, остановиться на одной очень важной для меня теме — Иисус Христос. Примерно в 20 лет я осознанно пришел в Церковь и, собственно, больше из нее никуда не уходил.

Вначале был очень ревностен, прислуживал в Храме, закончил Свято-Тихоновский институт, за что иногда саркастически именовался Е. В. теологом. «Знакомьтесь, это Сережа — теолог», — представлял он меня иной раз своим знакомым, и на его губах играла особого рода улыбка. (Я думаю, те, кто знал его лично, понимают, что это была за улыбка.) Так вот, казалось бы, зачем, обретя «полноту» в духовных исканиях, я, уже будучи более десяти лет в Церкви, кинулся сломя голову в объятия, так сказать, «язычника» Головина? Не могу сколько-нибудь рационально ответить на этот вопрос. Да, было ощущение «полноты» в период неофитства, была и духовная борьба впоследствии, но на момент знакомства с Головиным я находился тем не менее, в каком-то тупике, в какой-то непроходимой трясине. И вот почему-то ужасно захотел познакомиться с ним. Почему это так, что происходит с душой человеческой в период ее земного странствия, ответа нет, это абсолютная тайна. Потом он, конечно, объяснял это классическими фразами: «Не вы, Сережа, идете путем, а путь ведет вас…» и так далее, но где-то в глубине души я не знаю, почему пришел к нему, это все же до конца непонятно. Конечно, зная, что он язычник, алхимик, эзотерик, я очень хотел выяснить его отношение ко Христу, как он Его воспринимает, воспринимает ли вообще, какое место Он занимает в его мировоззренческой системе. Но теперь с полной уверенностью могу сказать, что Евгений Всеволодович, будучи человеком далеким от Его учения, открыл мне о моей собственной вере гораздо больше, чем я за эти десять лет пребывания в Церкви понял и узнал о христианстве. Это парадокс, но разве сама жизнь не является в своей глубинной первооснове парадоксом? Первый вопрос о Христе, как сейчас помню, я задал ему в конце первого визита. «Евгений Всеволодович, а почему вы не христианин?» — глупо, нагло, прямолинейно и бесконечно самоуверенно спросил я. Но он обладал уникальной способностью каким-то невероятным образом вычленять в каждом вопросе его, как бы это сказать, «self» (это излюбленный термин Е. Г.) и отвечать именно на твое внутреннее сокровенное вопрошание, о глубине которого ты, быть может, и сам не отдавал себе отчета. «Я просто не хочу быть ничьим рабом», — ответил он мне и улыбнулся, прикуривая сигарету. Тогда, помню, меня внутренне продернуло от такой метафизической отваги. Но так как Евгений Всеволодович — это человек-загадка, впоследствии, продолжая разбирать с ним эту тему, я понял, что не все так однозначно. «Поднялся ты воп росом — вопросом для хищных птиц!» — сказал он однажды о Рембо, слегка «подредактировав» Ницше в его знаменитых дифирамбах к Дионису. Вот так я могу сказать о нем самом: «Поднялся ты вопросом — вопросом для хищных птиц!» Всякое выражение, прозвучавшее бы в других устах как банальное, или даже глуповатое, или абсолютно абстрактное, в устах гениев (а Головин, безусловно, был гением) приобретает какую-то невероятную энергетическую мощь, как будто таким людям дано снимать со слов их профанную «кожуру», в которую их облекает деградирующая человеческая история, и наполнять слова первоначальным бесконечным смыслом. Как у Блейка: «If the doors of perception were cleansed, every thing would appear to man as it is: infnite». Да! Именно так! Гении могут как-то очищать наше восприятие и возвращать его к первоначальной бесконечной перспективе. Когда впоследствии я вновь возвращался в наших разговорах ко Христу, он отвечал какими-то загадочными и непонятными фразами: «Я ни в коем случае не отрицаю Его Божественную природу, но… но Небо большое, и места хватит всем…» Как это понять? Еще раз повторюсь, здесь важно не чтó говорится, а кто говорит и как говорит. Это надо было непосредственно слышать и видеть его в тот момент. Например, в упомянутой выше книге Бибихина с высказываниями Лосева, записанными заботливой бибихинской рукой (а надо сказать, что, как это ни странно, Евгений Всеволодович, весьма скептически относившийся к печатной продукции — по крайней мере, на тот период, когда я с ним познакомился, — узнав от меня, что эта книга появилась в продаже и вышла очень маленьким тиражом — по моему, всего экземпляров 500, — неожиданно попросил меня ее ему купить, если увижу; понятное дело, что в самое ближайшее время я ему ее привез), мы читаем такое воспоминание о Вяч. Иванове и, косвенно, о Христе (надо оговориться, что и Лосев, и Головин невероятно высоко оценивали творчество Вяч. Иванова.):