Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 59)

Где он теперь? Сдается мне, все же не в Преисподней.

Царствия Небесного пожелать Жене не могу. Он сам бы меня первый обматерил. Что пожелать? Вечной Памяти? Но нужна ли она ему теперь… Поэтому пожелаю я ему того, к чему он сам всю жизнь на разные лады обращался: вечный послеполуденный отдых фавна.

Сергей Герасимов

«Мы встретились случайно, в глубине космической жизни…»

Памяти Е. В. Головина

Здесь останавливается философия и должна остановиться, ибо в том именно жизнь и заключается, что не дает себя понять.

«Целое больше суммы его частей» — эта максима Аристотеля, которую так любил повторять Евгений Всеволодович, наверное, является главной парадигмой моего знакомства, вернее, попадания в силовое поле его вселенной и дальнейшего общения вплоть до его кончины в октябре 2010 года.

То непонятное человеческому рацио, вечно ускользающее от прямой фиксации целое, которое, наверное, и является в каком-то смысле квинтэссенцией жизни как таковой, которая, в свою очередь, для отдельного человека определяется столь же таинственным понятием судьбы.

В 1992 году один хороший знакомый принес мне номер журнала «Вопросы философии», в котором, если не ошибаюсь, впервые в России в официальной печати была представлена подборка текстов Рене Генона, подготовленная, как потом выяснилось, другом Головина, Юрием Стефановым. Когда я прочел эти тексты, то испытал двоякое иррациональное чувство: во-первых, абсолютной новизны для моего тогдашнего мировосприятия его точки зрения на реальность, а во-вторых, прикосновения к чему-то, чего как будто мучительно не хватало, но что ощущалось как присутствующее во внутреннем мире, однако неоформленное, непроговоренное. Правда, тогда, будучи уже воцерковленным, я задал вопрос: а как же «день восьмой»? В этой, безусловно, очень хорошо проработанной системе вечного повторения циклов просвечивала какая-то неизбывная монотонная тоска. Это противоречие между иррациональной притягательностью концепции Генона и тягой, так сказать, к «небывшему» (термин Джемаля) мне удалось уврачевать гораздо позже, лет через тринадцать, когда я прочел курс лекций упомянутого Гейдара Джемаля «Традиция и реальность». А тогда Генон казался столь притягательным, что я начал выискивать все, что касалось «философии традиционализма», и, разумеется, главным для меня на тот период источником был журнал «Элементы», издававшийся Александром Дугиным. В одном из номеров была опубликована фотография некоего Е. В. Головина с пояснением: «Поэт, переводчик, литературовед, филолог, культуролог, традиционалист, специалист по эзотерике, знаток алхимии, мистик, автор песен. Первым открыл в России имена Рене Генона, Фулканелли, Юлиуса Эволы, традиционализм, герметизм, философские и мировоззренческие основы „третьей идеологии“». На фотографии — средних лет мужчина в клетчатой рубашке, пальцы левой руки поддерживают голову, повернутую чуть в сторону от объектива фотокамеры, смотрит несколько напряженно и в то же время насмешливо. Тогда, не знаю почему, подумалось: «какие выразительные пальцы». Это мимолетное знакомство посредством журнального фотографического снимка ушло куда-то, расплылось, и больше я о Головине не вспоминал, не интересовался. Прошло, наверное, лет десять, и однажды (ох уж это «однажды» для человеческой судьбы) я наткнулся на его текст: «Ослепительный мрак язычества: Дионис». Помню, как после прочтения я какое-то время сидел как действительно ослепленный и, как говорится, не мог пошевелиться. Текст «вошел» в меня, «услышался», и я ощутил — да-да, вот тогда впервые ощутил, так сказать, на расстоянии — невероятную жизненную мощь, энергию, которая пульсировала в этом человеке и скрывалась в данном случае за этим текстом. Это было абсолютно магическое, иррациональное воздействие. Объяснить здесь что-либо стороннему наблюдателю просто невозможно. Текст настолько был свеж, жизнен, ни на что не похож из того, что доводилось читать касательно античности, что я сразу внутренне решил: «Надо обязательно познакомиться с ним… обязательно!» Второе ошеломляющее впечатление произвело эссе под названием «Артюр Рембо и неоплатоническая традиция». Рембо, один из самых любимых поэтов еще с юности, был представлен с совершенно уникальной перспективы: алхимия, неоплатонизм… и, главное, ни слова о перипетиях человеческой судьбы, только о бытийствовании поэтического «Я». Потом, в беседах, он не раз будет апеллировать к этому своему методу в анализе поэта, художника, философа. Полное игнорирование житейско-бытовых перипетий и детальный разбор только поэтического «Я» или, как иногда он мог сказать, «действия „тайного огня“ в человеческой субстанции».

Но как завязать знакомство? Раздобыв телефон, я позвонил и представился корреспондентом радиостанции «Голос России», хотя работал на православном радио «Радонеж», но, зная уже, что он, мягко говоря, недолюбливает христианство, решил утаить сей факт. Первый раз, помню, он мне отказал: «Я сейчас в больницу ложусь, вы мне вот что… позвоните через полгодика или годик, когда я себя получше чувствовать буду…» Ну понятно, подумалось тогда, не хочет подпускать (как впоследствии выяснилось, он действительно лежал в больнице). Однако через полгода, где-то в феврале, я опять перезвонил ему и, к своему удивлению, получил положительный ответ. «Звонка у меня нет, вы, когда приедете, просто постучите в дверь, я вам и открою». Сейчас вот пишу это и понимаю, что невозможно в принципе описать, с каким чувством я ехал к нему в первый раз, перечитав к тому времени уже все, что было доступно из его текстов в интернете. У меня было четкое представление, что встречусь с чем-то, что не имеет аналогов в предыдущем опыте, что встречусь с чудом. Но, с другой стороны, сердце ощущало, что чудо это очень опасное, невероятная тревога пульсировала в сердце, как будто предупреждала, что больше уж ты не будешь прежним (так, в сущности, и вышло). Первый раз попал я к нему в начале марта 2004 года. Долго ехали с моим другом, режиссером-документалистом Ильей Сергеевым (он был в данном случае оператором, так как я договорился, что будем не только писать звук, но и снимать на камеру, а Головин, как ни странно, на это согласился) от метро «Молодежная» до остановки «Горки-10». «Вы, Сережа, только не подумайте, я с этой сволочью (речь шла о «насельниках» т. н. «Рублевки») ничего общего не имею» — так Евгений Всеволодович напутствовал накануне перед моим визитом в телефонном разговоре. Отыскав его дом, я понял, что, да, «с этой сволочью» общего нет действительно ничего. (Во внешнем аспекте, разумеется, про внутренний было и так все понятно. Не только «с этой сволочью», а вообще ни с кем.) Какой-то затрапезный, чуть ли не полуразрушенный пятиэтажный дом: барак, стоящий относительно проезжей части как-то нелепо, наискось, за ним сразу начинался, как тогда показалось, непролазный дремучий лес.

Когда он открыл дверь, в которую я с трепетом несколько раз постучал (вместо звонка свисали два разноцветных проводка), передо мной предстало нечто невероятно упруго-кошачье, худое, опасное, с цепким пронизывающим взглядом, но невероятно притягательное. Лет непонятно сколько: вроде человек пожилой, но какой-то невероятно юный… в общем, не знаю, как выразить это впечатление. Тогда еще не умерла Лена Джемаль, с которой он жил в тот период, и я застал его еще в «упругом» состоянии; после ее смерти — это случится чуть более чем через полгода, — он навсегда изменится, как-то сразу постареет и «упругость» уйдет (разумеется, это мое личное мнение).

Заходим. Обстановка более чем аскетичная: в большой комнате, которая была одновременно и его (Лене принадлежала маленькая), огромный книжный шкаф, дощатый пол, диван, стол, да небольшой столик с компьютером. В шкафу сразу бросились в глаза две довольно больших по формату книги: Рене Генон и Артюр Рембо, естественно, на иностранных языках, и почему-то запомнилась маленькая книжечка на русском про путешествие Марко Поло. «Давайте сначала просто поговорим, а записываться уж потом будем», — глаза смотрят изучающе и напряженно. Я заранее договорился, что хочу записать сюжет про Рембо и про Серебряный век; почему такой «коктейль», сейчас уже, конечно, и не вспомню.

— А снимать можно?

— Да снимайте, мне-то что.

А я думал, что такие необычные люди… маги (когда я его увидел, сразу решил для себя — маг) сниматься не любят…

Когда потекла беседа, напряжение как-то сразу спало, стало спокойно и очень интересно. Сначала, понятное дело, про Генона: «…а это правда, что вы первый его в СССР открыли?..», потом про поэзию, потом про Юнгера, про алхимию, потом… да о чем только не говорили мы в ту первую встречу. Как-то само собой записали два сюжета: про Рембо и про Серебряный век. Через какое-то время я ясно осознал: да! — ничего похожего я раньше не встречал (и сейчас можно уже с полной уверенностью сказать, что и не встречу). Если рационально (как он это «рационально» не любил!) анализировать, то, так сказать, в экзотерической сфере на меня подобного рода впечатление произвел И. Р. Шафаревич, тоже из-за какой-то необычности пульсирующей внутренней энергии, но абсолютно иного характера, конечно, чем у Евгения Всеволодовича. Так вот, в ходе этой очень долгой первой беседы (часов пять, наверное; замучили его окончательно) я решил, что надо обязательно что-то придумать, чтобы продлить наше общение. Тогда я и предложил ему сделать цикл бесед о поэзии Серебряного века, опять схитрив, что, де, работаю на «Голосе России». Сам думаю: буду пускать на «Радонеже», ведь там про Джона Ди не пройдет же, а тут вроде русская культурологическая тема, а то, что он «эзотерик», об этом руководство едва ли знает. Оно, кстати сказать, так и не узнало. Весь цикл, кроме сюжета о Маяковском и Блоке — я уже ко времени этих записей не работал на «Радонеже», — спокойно прошел в эфире, только беседа, посвященная шекспировскому Шейлоку, вызвала «завывания» какого-то Захара, который грозил подать в суд на радиостанцию за «пропаганду антисемитизма в завуалированном виде».