Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 54)
Позднесоветская интеллигенция всегда была бессловесной и бессмысленной, обладая при этом каким-то гадким черным иммунитетом к любому пассионарному всплеску, восстанию, борьбе. Сквозь тело пантомимы она вознамерилась выплеснуть часть накопившегося яда раздражения и усталости, но без особых издержек. Мастерские и ателье пантомимы тогда открывались во многих городах: проводились съезды и конгрессы (пока полулегально, но с перспективой), мимы примеряли протестные ухмылки. Но тупая человеческая замороженность в логове Великих Матерей заковала музыку истинного искусства в лед.
И вот мистерия растворения, исполненная учениками Головина на удаленной от мэтра площадке. Эпизод войны маленького войска, напоминающего миниатюрную армию Диониса в индийском походе, войны интеллектуальной, убедительной. В своем хаотическом движении головинская процессия, наверное, не случайно попадает в какой-то клуб в центре города, где полупротестная публика целомудренно внимает пантомиме. Нечто вроде Всесоюзного конкурса. На сцене — некое цветочное действо любовной утопии: тела встречаются, переплетаются, прощаются, устремляются. Пантомима вербально нема, но движения точно транслируют банальности дискурса минимального гуманизма. Со сцены звучит примерно следующее:
«Индивидуум — это гордо. Каждый свободен. Жизнь прекрасна. Долой тоталитаризм, кровавых диктаторов, закрытое общество. Мы хотим света, открытости, свободы, трансгрессии. Мы хотим опасности, но свободы. Мы готовы встретиться со смертью, чтобы жить полнокровно». Банальный освободительный либерально-мещанский набор преддверия перестройки. За этим, впрочем, считывалось другое: «Хочется заграницы, модных вещей, больших денег, квартир, картин, трансгрессии, свободной любви, пьедесталов, звездности и славы. Можно немного смерти, но от любви, знаете ли, как у французов…»
Встреча спектакля с существами из дионисийской процессии закончилась неудачно, несколько по-лотреамоновски для первого. Кто-то из вакхов дерзко поднялся на сцену. Теперь на сцене царил человек в черном подряснике (бывший питерский семинарист, изгнанный с последнего курса за пропаганду православия среди хиппи). Умопомрачительно красивыми и строгими движениями он стал мерно двигаться по контуру большого квадрата, сжимая его периметр и превращая символическую фигуру элемента земли в странный меандр, или нет, в лабиринт, закручивающийся к центру. В этом центре как раз извивалась пара, продолжающая свой васильковый диалог. Несколько агрессивных проходов со вскинутой в фаллическом жесте рукой, танец лепестков черных жестких объятий в центре — и любовники в испуге разбегаются. Завершающий жест руны Хагель. Зал в недоумении. Гробовое молчание. Что это, перипетии сценария? Футуристический выплеск режиссера?
— Нет, это война, — провозглашает второй вакхант, резво вспрыгнувший на сцену. — Это война миров, гносеологий, людских типов, богов, ангелов, зверей. Это война человека с самим собой. Со своей механикой за свою душу, битва со своей душой за Дух. Человек — извлекатель смыслов, он — творец, он — бог.
Спектакль разрушен, то есть приведен к своей высшей точке, к своему высшему смыслу.
Легкий шелест недоумения в зале. Крики: «Безобразие! Вы испортили представление! Милицию! Вон!»
Третий вакхант подхватывает тему, разражаясь краткой ницшеанской речью о том, как пантомима должна стать пластическим протохаосом, а человек, пройдя три превращения духа, должен стать играющим младенцем, танцующей звездой.
Мне казалось тогда, что зазвучала восхитительная небесная музыка и звезды начали падать прямо в зал.
Под жидкие аплодисменты и шквальный свинский вой так называемой приличной публики «короли вакхического парадиза», даймоны звездных сфер расправили свои крылья и взмыли в темное небо. Так, по крайней мере, это виделось мне. Далее их путь лежал на Север. «В Питер! Нет! Лучше в гости к одному юному русскому метафизику! А затем к Жене, к Женечке!»
Приблизительно так слабо артикулированный кибелический дискурс диссидентского театра пантомимы был растворен и преображен в мистерию звездных сфер.
«Ревнивая страсть к божеству»
Искательство андрогинии, совершенного человека, «ревнивая страсть к божеству» было лишь начальным условием вхождения в московскую эзотерическую тусовку, где Головин был одной из центральных фигур.
Первоначально Бог и человек были едины. Человек пал, его задача — возвращение. Королевское искусство, владеющее творческим способом трансмутации, возгонки, восхищения души через ее очищение, растворение и новую кристаллизацию, здесь было очень уместно. Сущность и цель великой работы — реинтеграция в божественный архетип: «ведь блаженнейшие души имеют исток и цель в царском блеске Зевса». Другое дело: возможна ли операция целиком?
Как в обволакивающих объятиях Кирки решить предельно смелую задачу: возвратиться к центру, Небу, духовному парадизу? Как из ада Кибелы грезить о теоморфности, богоформности человека? Оттолкнуться от низа и взлететь, оставшись интактным по отношению к низу? Или воспользоваться кипящими темными силами Великих Матерей?
У традиционалистов последних времен есть одно правило, заповеданное Юлиусом Эволой, — «стоять среди развалин, не сдаваясь» до конца («anima stante non cadente»). Эвола предлагал адепту «оседлать тигра», то есть воспользоваться всеми темными (техническими и иными) преимуществами, полученными современным миром в ответ на согласие на нисхождение в темные регионы мрака. Соскользнуть вниз вместе с извращенным миром, оседлав и использовав силовые энергетические потоки распада; ухватиться за холку быстрого и яростного зверя, способного вывести к той точке, откуда открываются очертания возможного восхождения?.. Все так. Но где искать опор, ориентиров, верификаций, проводников навигации?
Вслед за Ницше и Эволой Головин видел, что в современном мире цепи традиционных посвящений прерваны и искатель инициации оставлен наедине с пустыми небесами и мертвой натурой. Этот потенциальный посвященный, особый «дифференцированный» человек, решая для себя проблему, «как жить» в обезбоженном мире, на границе темного «ничто» Великой Матери (материи) и оставленных богами небес, должен выбирать решение из представленных или создавать его самому.
«Бог умер, должен прийти сверхчеловек» — таким был ответ на вызов современности Фридриха Ницше.
«Боги отвернулись и ушли. Осталось рискованное место Dasein, человеческое бытие, в которое может прийти (но может и не прийти) Последний Бог», — пророчествовал Хайдеггер.
«Мы заявляем о Радикальном Субъекте, абсолютном свидетеле нисхождения, который способен, растворяясь, не раствориться, нисходя, не исчезнуть, который готов оживлять место постоянного присутствия, «вот-бытия», и призывать и одновременно творить Последнего Бога», — утверждал Александр Дугин. Вслед за Хайдеггером он считал местом рождения Бога человеческий Дазайн, в котором и произойдет, если человек этого захочет, мистерия Последних Времен, явление Последнего бога.
Что выбирал Головин?
Если творение несовершенно, а божественная манифестация деградирует, если в войне миров побеждает Великая Мать — хранительница земли, если Бытие в своей манифестации нисходит до предельной нищеты, может быть, мы сами своими распадными снами, своей прохладной кровью ответственны за сдачу мира титаническим сыновьям Великой Матери?
Головин обрисовывал дионисийский проект. Мыслить и действовать строго аполлонически в современном мире он считал невозможным. Встав на путь аполлонизма, европейская цивилизация извратила солнечный принцип, превратив знание в схему, мир — в пустыню, человека — в идентификационный номер. Восстание против современного мира Е. В. осуществлял из факта «сегодня», «здесь и теперь», из точки вне всякой метафизики, из жизненного мира, из особой человеческой вибрации, которую Хайдеггер назвал Дазайном. Его ответ рождался из духа «ars regia», королевского искусства, которое начинает свое делание среди мрака падшего человеческого состояния, из первоматерии — самой незаметной и жалкой вещи, встречаемой везде и никем не замечаемой. Из наличного неблагородного материала Головин предполагал извлечь искру божественного света, скрытого бога, философский камень. Из первоматерии падшего человеческого естества через тонкие операции с грязными ингредиентами (разделение, конъюнкцию, распад, растворение, очищение, разогрев, возгонку, коагуляцию, очищение и т. д.) он провоцировал процесс преосуществления человека. Он считал, что у каждой души есть шанс соединиться с неразлучной с ней звездой.
Дионисийский ответ предполагает принципиальную превращаемость, перетекаемость вещей, их всеобщую связанность. В деградировавшей вселенной, искалеченной ложными кристаллизациями, торосами донного льда, претензиями «слепого махаона» «я» на свою центральность, ставка была сделана на диссолюции. «Режим воды» в несбалансированной вселенной был единственным шансом.