Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 56)
Именно в такой ситуации смелая гипотеза Дугина дает нам очень неожиданный и продуктивный поворот рассмотрения головинской темы. Согласно этой гипотезе, демиурга можно рассмотреть двояко: как смыкателя (классический платонизм) или как размыкателя (гностицизм) двух миров, как транслятора Ума или как его ненавистника или даже оскопителя. Геометрия двух чаш или песочных часов позволяет увидеть обратность мира ноэтического, невидимого, тонкого и эстетического, видимого, плотного. То, что «здесь» вещи собираются, связываются в виды и роды и возводятся к Единому, «там», напротив, развязывается и распускается во множество, но только в ноотическом регистре. В верхней сфере расцветает плеромическое многообразие и сложность мира, состоящего из множества божественных генад, — ведь согласно «Пармениду» Платона Единого нет, его бытие всегда связано с двойственностью и множеством (хен полла). Вниз нисходит строгая простота, сворачивающаяся сверху вниз. Два мира — ноотический и эстетический, видимый и невидимый — симметричны относительно зонального пояса.
Далее самое интересное: интерпретация смерти бога у Ницше. Дугин предполагает, что фраза «Бог умер» означает у Ницше, что умер именно демиург. Можно сказать мягче — демиурга упразднили, отправили на отдых, в отставку, и зональный пояс расправился, перестал быть выделенной точкой, узким коридором, оселком, хранителем дистанции между «здесь» и «там».
Идея упразднения демиурга понравилась бы Головину чрезвычайно. Кажется, что он только и занимался упразднением демиурга как инстанции. Почему это так? Что происходит, когда упраздняется строгий цензор границы ноуменального и феноменального? Это можно представить себе так, будто бы отменили одно из заграждений между Небом и Землей, расширили коридоры транспортировки плеромического богатства вниз, будто бы отменили постепенность иерархии, этапность, регулярность, ступенность восхождений и нисхождений. Это значит, что кто-то очень важный в этом мире отменил непреложную запретительность прыжков, взлетов, эпифаний вне правил, как будто объявили праздник, в динамике и танцах которого оживился строгий, скучный мир феноменов, уставший от самого себя. Как будто струи небесных потоков божественных энергий низверглись, чтобы обласкать мир. Так низвергаются огненные языки пламени духа на Пятидесятнице в нашей православной церкви. Совсем не по правилам трансцендентного, недоступного Бога, но по благодати Бога милосердного. Это верхний световой меон расправил складки, оживил перешейки, перевязал рвущиеся нити эйдетических связок между верхом и низом.
Дугин предлагает гипотезу, которую Головин никогда не формулировал, но с которой он бы определенно согласился. Мы не будем очень настаивать, но, видимо, он примерял эту идею в праксисе мистерии. Наверное, именно ее он и практиковал. Речь идет о
«Этот мир есть вечный огонь, мерами разгорающийся и мерами угасающий» — так говорил великий посвященный Гераклит, который имел в виду, разумеется, огонь не как натуральную стихию, но огонь как огненный Логос, который вторгается в мир, чтобы насытить его ветшающую плоть огненной жизнью божественных энергий. Прямое вхождение в мир феноменов мира Плеромы есть абсолютный инициатический акт. В нарисованной Дугиным геометрической картине эта мистерия представляется обрушением верхнего кратера в нижний, потустороннего в посюстороннее. Представим, что две чашки, извернувшись, складываются друг в друга; два конуса скользят друг по другу стенками, не соприкасаясь ими. Два мира становятся в позицию сложного синхронного танца: как два партнера, напротив друг друга они повторяют на разных уровнях одни и те же движения, так что повтор каждого из партнеров вскрывает смысл предыдущего движения. Верхний мир, наложившись на нижний, неслиянно и без смешения, встроившись в невидимые промежутки между вещами, эйдетически питает вещи, сущности, существа — питает их светом, бытием, а значит, преображает и восхищает. Это происходит здесь и теперь.
Два мира — земной и небесный — оказываются в парадоксальной позиции противостояния и соприсутствия, нераздельности и неслиянности.
Недавно один православный священник зачислил Головина в «христиан церковного притвора». Христианство постигает Бога-Сына как нераздельное и неслиянное со-бытие двух природ, плотской и небесной, ведя тысячелетнюю борьбу с двумя крайностями — с дуализмом (Бог и мир) и монизмом (или единый Бог, или безбожный мир) и отыскивает истину в принципе
«Христос в центре, — формулирует Дугин идею христоцентричного христианства, — он своим рождением открывает Отца. К Отцу нет пути вне сына Христа. От Христа идут два луча — антропологический и теологический. Кто не знает Христа, не знает ни Бога, ни человека!»
Христо-дионисийство Вяч. Иванова, платоническое дионисийство Головина, христоцентричное христианство — может быть, здесь коренится наша надежда на живое, холистское, без лозунгов, абстракций и догм, открытое, экзистенциальное, онтологическое христианство?
Хлопок одной ладони
Современные психологи-юнгианцы отмечают, что в мировоззрении и душе современного западного человека конфликтуют два антагонистических концептуальных блока: два конфликтующих полюса — монотеизм с идеей единого незримого Бога и политеизм с идеей множества богов. Монотеизм оставляет психический мир человека наедине с множеством образных пустот и чувством вины, политеизм расцвечивает его воображение самыми яркими картинами, но безысходно размещает его в неудовлетворительной множественности феноменального.
Евгений Головин магическим движением напомнил о единой двойственности и двойственном единстве… Он намекнул, что сквозь лики здешнего в нас внимательно вглядываются обитатели нездешнего, что вещи и существа отсвечивают незримыми эйдосами. Он поведал, что «часть, принимающая себя за целое, ничего не может знать о принципе собственного бытия», что все «досконально знакомое, заученное наизусть всегда готово преподнести сюрприз», что «пограничные состояния чувств превращают вещь, ощущение, жест в другую вещь, другое ощущение, другой жест».
Он рассказал об атмосфере мерцающих, текучих и деликатных метафор, о зыбкой экзистенции, прошептал об «отрешенной очарованности глаз», легким кивком указал на «Диониса — властелина очарованного мира» и иронично и чуть легкомысленно преподал курс мистерий как практики богоподражаний и упражнений в богобытии.
Нам ли было адресовано это философическо-мистериальное изобилие? Нам, по крайней мере, он намекнул на секрет одного дзенского коана о хлопке одной ладони. Хлопок одной ладони — это мы сами. В нас сокрыто все. Мы — это хлопок, взрыв, точка откровения, возвращения, встречи с иным, обожения. Если кому-то это неочевидно, он может представить хлопок одной ладони как пощечину самому себе. «Pour se reveiller», как говорил незабвенный Жан Парвулеско.
Евгений Головин: уточнение декомпозиции
Мы встретились впервые с Евгением Всеволодовичем в небольшой компании московских эзотериков в середине 80-х годов. Евгений Всеволодович пригласил меня на танец. Звучала песня Алеши Димитриевича, совершенно не приспособленная для танцев.
Мы танцевали, может быть, вальс или несколько редуцированное танго, но это был вычурный и изящный философский танец. «Вы читали философию декомпозиции Сиорана?» — спросил меня Евгений Всеволодович. Разговор завязался вокруг «декомпозиции». Эти две вещи — танец и декомпозиция — остались в моем воображении как две метафизические точки на философском горизонте. Я думаю, что эти две темы символичны и что жизнь и поэзия Головина осенены этими символами.
Что такое декомпозиция? Это разрушение, разложение, разборка некоторой композиции, сложной конструкции на составные части, на элементы; если более глобально — то слом устройства мироздания, его деконфигурация, лишение формы. Это также разборка структур, пристальное разделение и различение компонентов. (Следующим в логической цепи категорий должно идти понятие «диссолюции», «растворения».)
И что такое танец? Это траектория движения, это последовательность фигур, поз, положений. Это пути, тропы. Кого? Миров, богов, героев, стихий, образов, понятий. В мире традиции были созидающие и разрушающие танцы Богов. Танцы композиции и декомпозиции. Танцы праздников. Танец рассматривался как язык, тайный, сокрытый язык творения и растворения. Танцем считался и поэтический размер, троп. Но прежде всего танец был жизнью, ее неистовым припадком и мерным ритмом. Он был литургией, творением целостности жизни, поддержанием небесной красоты в плотном мире, вплетением прекрасного в жизненный поток. Танец зажигал огни на алтаре вездесущего бога, был непрекращающимся гимном Ему. Танец должен был напомнить телу о необходимости приуготовления к тому, чтобы озариться красотой, преобразиться и служить тому, кто требовал себе служения. Мы знаем опасный танец Шивы Натараджи…