Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 57)

Бог Дионис был тоже танцующим Богом.

Чтобы свидетельствовать о декомпозиции, надо быть знатоком композиции, мастером композиции.

Евгений Всеволодович был платоником. Платонический космос, мир блистательных античных богов, был его кредо, его аргументом, его убежищем, его спасением. «Сверху вниз идет созидающий божественный свет и постепенно рассеивается в ночи, в хаосе. Сверху вниз идет сперматический логос, рождая интеллект, душу и тело. Концепция ясная и четкая», — писал мэтр.

Чтобы заметить, как живой платонический космос отрывается от своего эйдетического первоистока, как нарушается грациозная гармония, связанность и взаимная энергетическая подпитка горнего (эйдетического) и дольнего (эстетического, чувственного) миров, надо быть напряженным свидетелем размыкания композиции. «Свидетель декомпозиции» — может быть, это словосочетание и подходит Евгению Всеволодовичу в нашем случае.

Платонический мир был очень флюиден, полон метаморфоз, жив, многомерен, объемен, континуален. В нем смерть являлась путешествием на звезды, и материальное тело занимало периферийную позицию, в нем были только пунктиры трансформаций, превращений богов, элементов, душ, идей. Это был особый мир метаморфоз, стихий, Богов, сущностей, живых понятий. В нем боги танцевали, и хаос еще рождал танцующую звезду. Это был космический танец холоса, целостности.

Именно этот мир современность подвергла декомпозиции. Сначала он раздвоился, небо отодвинулось от земли, логос утратил открытость. Затем материальный мир стал доминирующим, двоичная система мышления — «да и нет», «А и не А» — отменила открытый, превращающийся, никогда не тождественный себе Логос, обращенный к своему гиперапофатическому истоку. Все живые понятия обесценились. Многомерное пространство стало пространством линий и плоскостей.

Пустыня

В мире, где утрачена вертикальная стройность, где уток, тянущий горизонтальную нить, не находит опоры в виде вертикальной нисходящей золотой нити эйдетических логосов, остается только горизонтальная поверхность пустыни. Пустыня растет.

раскаленный ветер Флориды превращает ваши руки и ноги в сухие и ломкие сучья…

Последние времена — это времена тяжести земли, иссушенного рассудка, форм, утративших жизнь, связь с небом и распадающихся в труху. В мире тяжести и гравитации остались лишь крошки человечества, мусор свалки.

и дырявая автомобильная шина и скомканный обрывок газеты и ржавая консервная банка и продавленный пинг-понговый шарик и разорванная бабочка и все что было когда-то и хранило воспоминания о небе в пене одуванчиков о роскошной жизни удара о почтовом ящике о распластанном реве мотора и все что было когда-то и надеялось на идеальную метаморфозу в павлина в цистерну в дирижабль и все что сверкало и шуршало и билось и летело и теперь ожидая сожжения в концлагере мусорной свалки

вспоминает потерянный парадиз своей формы

Когда в механический стерильный мир врезаются отдельные одаренные души, несущие в себе последние воспоминания о парадизе форм, о метаморфозах, — в своем крике, в болезненном сдвиге, в своем ужасе, — они на какое-то мгновение вспарывают абсолютную землю и рассеивают песок пустыни. Такие души, несущие свой ритм, свой танец, свою рифму иных стихий, иных слоев бытия, — на вес золота. Может быть, «эти души выплюнут последние розовые звезды в мир машинного масла и стереотипных жестов»?

Но в разрывном ритме этих избранных — лишь фрагменты, стаккато, пуантилизм. В пространстве предельного оскудения божественными логосами они посылают свой призыв к любому инобытию, к любому «там», к любому сну, к любому небу («Небо — определенно вверху», — заметил Артюр Рембо несколько неуверенно) и получают в ответ удар ада, гранитное инферно. В мире плоскости, в пустыне, расчерченной на квадраты, любое вторжение как глоток воды. Дождевая она или болотная — это решится позднее.

Иллюзии нижних сфер

В платонической концентрической Вселенной Великое неизреченное, гиперапофатическое Единое каким-то тайным браком связано с апофатическим снизу, с тем, что Платон называл «хорой». Когда в прекрасные времена миры были гармоничны и все контролировалось божественными энергиями «проодеса» и «эпистрофе», нисхождения и восхождения, все пропорции соблюдались, и нижнее подобие Единого знало свое место. Но когда миры и проходы между ними разрушены, все начинает функционировать незаконно, частично, локально. Не только чувственный мир обособляется от мира идей, но и фрагменты этого чувственного, эстетического мира автономизируются и начинают функционировать по странным законам, то впадая в буйность, то замирая. Мир, как сломанная игрушка, вспыхивает и искрится.

«Что вверху, то и внизу» — великая герметическая формула — превращается в свою пародию: «Что внизу, то и вверху». Низ, материя становятся преимущественной сферой интереса, потому что боги отвернулись, проходы вверх закрылись, взгляд не поднимается выше горизонта. А ум ищет ответа: «Зачем эти скудные времена? Может быть, именно в них содержится последний инициатический смысл, может, в адском низу спит тайное сокровище?»

И тогда странные сущности наполняют мир.

Как сказал Рене Генон, яйцо мира давно закрыто сверху. И открыто снизу. Оттуда, из нижних сфер, приходит иллюзия, эротический удар, маска, новая сущность, которая несет в себе сок жизни, ее наглую злую суть. И прекрасная дама, вызванная поэ том из небытия, под утро обнажает свои желтые, как старинный фолиант, зубы и впивается в сердце — и три когтя оставляют нежный кровавый след на коже героя.

о Розалинда в ночи этого города я беру тебя за руку и достаю из своего сна садись и разломи этот кусок хлеба холодный как тюльпан и пусть твоя улыбка золотистым взрывом превратит воду в вино… и потом когда придет рассвет твои три когтя в седых лохмах пусть разорвут мою грудь для твоих зубов желтых как старинный фолиант.

(Кстати, здесь гостья подозрительно напоминает античного бога Диониса в одной его истории с Ариадной.)

Капли божественной психеи, чудом уцелевшие в ночи пустыни, льнут к любым вторжениям нижнего мира, к любым его каплям, дающим жизнь или смерть, дающим обетование, что где-то есть полет, что где-то есть любовь.

Грезы о воде и дальний предел невозможного

Небо закрыто, остается только жажда и обретение воды, чтобы пить, плыть, плавать. Но и воду надо уметь добывать. Раньше дожди вызывали цари. И если они не преуспевали в этом, их убивали. Евгений Всеволодович, наверное, был той царственной фигурой, которая умела грезить о воде и вызывать потоки милосердного дождя, потоки небесных водопадов. Однажды Головин сказал, что он работает только с землей и водой. Вода — как то, что является горизонтом абсолюта земли. Он был королем «режима воды». Он намечал и курировал переход от земли к воде, от нижнего среза космоса к среднему. «Le Bateaux Ivre» — как девиз этого труднейшего перехода от гравитационного, плотного состояния к безумию хаоса, подвижного, легкого, необязательного, чреватого.

Водный поток, грезы воды, режим воды — это последнее в этом мире прибежище жизни, движения, превращения, игры, это последняя возможность растворения застывших форм, сухих остатков культуры, это, возможно, та загадочная смесь растворения, которая покроет и уничтожит свалки твердого мусора. Далее судьба декомпозиции или уже диссолюции есть тайна: приведет ли она к великому ничто снизу, к великой ночи Матерей? Позволит ли логосу увернуться от последнего оскопляющего движения Великой Матери — Ночи? Или хаос безумия будет той инспирацией, которая забросит в средний мир, в мир воображения, mundus imaginalis, мир принципиальной демиургии? Или растворение станет тем последним сбросом всех космических и бытийных оболочек, который обнажит световое зерно сознания как отблеск абсолютно Иного, как знание о том, что пребывает вне всякого бытия, вне всякого отрицания бытия, вне всякого небытия и вне всякого отрицания небытия. Того, что находится на самом пределе «там», точнее, за пределом всякого «там», куда, как иногда кажется, стремилась самая тайная, самая несказанная часть существа под именем Евгений Всеволодович Головин.

Олег Фомин-Шахов

Вечный послеполуденный отдых Фавна

Его нельзя было не любить. Думаю, Бог его тоже любил особенно, не так, как он любит прочих чад своих. Именно поэтому Женя так долго и тяжело умирал. Так же долго и страшно уходила Лена, с которой он прожил столько лет. Говорят — последствия от «Корабля дураков», где Евгения Всеволодовича звали не иначе как Женя-Адмирал.

Очищение через страдание — это логика христианская, конечно. Хотя столь любимая Женей фигура языческого мира — Дионис — тоже бог страдающий, и культ его основан на страсти.

Головин был последовательным язычником и отрицателем не только христианства, но и Христа. В этом нужно полностью отдавать себе отчет. Как-то я после очередной его антихристианской эскапады примирительно буркнул что-то навроде: «Но ведь в конечном итоге и Аполлон — солнце, и Христос — Солнце Правды. Это была трансформация мифа». Женя страшно разозлился и яростно прошептал: «Никогда… слышишь, никогда больше не упоминай в одной фразе Аполло и этого…»

Тем не менее Бог его любил больше других. Он вообще любит тех, кто не сеет и не жнет, как птицы небесные. Смею предположить, что сам Бог не христианин и понятие «ересь» для Него тоже очень относительное. Женя жил легко и беззаботно, как птицы, как дети. Без паспорта, в полнейшем социальном нигилизме, который тем не менее никогда не превращался в интеллигентскую истерику. Вспоминаются слова его песни (которую в числе прочего пел Василий Шумов):