Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 52)

Слушай, утопленник, слушай

Как известно, совдеп мистерий не признавал, как не признавал богов, героев, поэтов, теургов, иерофантов, демиургов и алхимиков, считая их попросту тунеядцами.

нет богов и героев есть непрерывный труд слышишь — радостно воет электризованный труп.

Но в тех особых местах, где собирались головинские вакханты, с началом мистерии все советские правила и декреты отменялись, социальное время угасало — начиналось время праздника, пляска флюгера в розе ветров, открывалась свобода, рождался новый ритм, сонмы причудливых видений, за сумбуром и гротеском вставал примордиальный хаос, меон, вместилище потаенных потенций, прикровенных возможностей, тишины, сна, смерти, жизни, полета.

О, лето во фьордах Малиновый сок… Негроздовых нордических ягод

«Пьяный корабль» Головина был местом, где не только учили искусству жизни, где в жизнь посвящали. Там лился терпкий напиток тонкого священнодействия, в которое каждый вновь прибывший участник становился посвящаемым. Бросив на неофита оценивающий взгляд, мэтр давал ему испытание, иногда вполне земное — отправиться за огненным зельем в советскую ночь закрытых магазинов. Иногда ему надо было вычислить формулу цветка или разорвать паутины внутреннего концлагеря.

Так начиналась мистерия. Последнее, что успевал заметить неофит: как будто в оранжевом дыму ему зачитывали последний приговор. Как будто из зеленого флакона ему наливали «ароматного яда». Портвейн ли это был, бокал черного рома или черного чая? В нем «черной жемчужиной солнце розовело в лазурной дали». Новообращаемый попадал в область растворения. Сажая в свой челн неофита и плывя в блистающем мраке волн, Головин предлагал ему утонуть.

Когда в серебряной пыли Волны отступают от берега, Не делай напрасных усилий — Не старайся добраться до берега. Распадаются острые рифы, Тонет спасательный круг, Уплывают стеклянные рыбы Из твоих опущенных рук. Слушай, утопленник, слушай, Спускайся все глубже, глубже: Там потонувший город, Где статуи белых богинь… Ты будешь мрамор целовать, И будут спруты созерцать Тебя всегда, Всегда…

После этого посвящаемому открывалось сразу все. Но что именно? Именно все. Как будто бы ему предлагали смерть и новое тайное рождение. Как будто он попадал в текучую янтарную грезу, в неведомый фантазм, в какой-то жидкий расплавленный мир, где всякая земная суть была сожжена и всякое малое человеческое «я» потеряно. Каменный идол этого «я» растворялся среди улыбок гепардов, медведей из зоосада, среди плясок сомнительных фей, на дорогах благих намерений, ведущих прямо к центру ада (нет, вовсе не к дьяволу — к сияющему юному богу, каким представал Евгений Всеволодович).

Головин расплавлял ледяные тела, и лед исчезал, он замораживал холодом интонации и творил новые кристаллизации. И человеческому существу вдруг открывалось, что он вовсе не тот, за кого себя выдает, что достигнутая в жизни цель есть нелепость и недоразумение, что помимо его твердого Я, которое он так пестовал и лелеял, есть нечто, что бесконечно более ценно и бесконечно более высоко. Есть мир тонких форм и вечных правил, мир воздушных приговоров, огненных предчувствий, есть другая весна — «весна алхимии», где:

В фиолетово-розовом Времени ШИ… Прекрасные лыжницы Все еще там летят по ущельям.

Индивидуальное «я» — убогая и никчемная поделка, претензии на смысл, полноту, успех, реализованность — эфемерно, ничтожно. А истинная реализация чего-то, что заменит это «я», впереди, в опьяняющей полноте, предчувствии времени черных жемчужин, должных быть коронованными, в вечном споре и последней интеграции со световым двойником.

Я пропал, я отравлен — И хохот и стон — Я, наверное, даже влюблен: Я был им поражен Я был им отражен Изнурен, обезвожен, сожжен, Он украл мое зеркало Спрятался в нем Я трусливо бросился вон. Он понесся за мной Он пошел на обгон Он меня поставил на кон, Проиграл, проворонил Ссыпал в ладонь — Совершенный как парагон.

Кем был отравлен, поражен и сожжен неофит? С кем он вступил в зеркальный диалог? Кто кого проворонил и проиграл? Разве он — это не то же самое Я, только лучше и совершенней, светлее и основательнее? Разве это не световой человек, эйдетический двойник самого героя из околобанального мира?

В плавании Пьяного корабля романтика отречения, свободы и восхождения, платонического эпистрофе, окутывалась темой великого делания, облаком алхимической работы, opus magnum. Евгений Всеволодович, как совершенный парагон, творил алхимические метаморфозы с собой, с другими, точнее, он их магически призывал и инициировал, он их наколдовывал, изымал из тонких миров и дарил инициантам, вырезая знак «алхимии на вдумчивых лбах». Он растворял соль интонацией, он фиксировал сокрытые границы ложных кристаллизаций неожиданным злым вопросом. Его вздернутая бровь, его намешливый взгляд — «голубоглазый взрыв», улыбка в самую глубь эго приговаривали и обезглавливали.

неожиданно-резким ударом вы нарушите розовый бант трансформируя сложный аквариум в деликатный простой водопад.

Аквариумы злобных рыб и крокодилов он разбивал. Он задавал вопросы, от которых ночью рождалась зыбкая дрожь в костях и внутренних органах — о начале, конце, рождении, смерти, сне, бодрствовании, спасении. «Кто ты? Исполнил ли свое предназначение? Взошел ли ты по лестнице добродетелей-страданий, совершенств-пороков, веры-знания? Знаешь ли ты, что мир сотворен сверху вниз, от недвижного единого центра к подвижной периферии множеств, создан из ничто, за которым вверх только хаос? Он есть все, он есть выше единого. И сверху вниз течет божественный свет, идут силы ума, нуса, расплетающегося на силы логоса, а те низвергаются вниз и оживляют плоть. Мир живет в постоянной подвижности, нет границы между сном и явью, смертью и жизнью. У „эго“ нет идеи и формы, его стихия — беззаконие и безумие. Человек — это транзитное существо в пунктирных мирах, набросок, или, по-ницшеански, стрела тоски, брошенная на тот берег».

Это звучало у Головина очень убедительно. Он ставил диагноз и выносил приговор.

Призраки горьких чувств исполнены. Но. Подождем конца войны? Приговорены и ославлены. Весело обезглавлены. Никому не оставлены. Мы.

Обезглавленными, с оспоренным разумом, вошли мы в войну вещей-богов-умов. Отсечение рассудка не есть потеря, поскольку обычный человек, с кем производится эта холодная операция, вовсе не представляет собой целостности, а есть совокупность разобщенных единиц, многих малых «я», нуждающаяся в новом неожиданном, но точном синтезе.

Головин предлагал сбросить все частные определенности, все случайные черты, которые мы мним нашим центром. На пути растворения можно погибнуть. Движение от частного к целому, от индивидуального к единому не гарантировано: это нечто вроде побега из тюрьмы материи. В Традиции это взращивание в себе духовного существа, движение от малого зерна света к световому человеку, нашему двойнику, универсальному человеку.