Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 48)

В этих открывшихся мирах, пронизанных эйдетическими цепями нисхождений и восхождений, можно двигаться либо последовательно, ступенно, выполняя правила и послушание каждого уровня, в холерическом темпераменте, в спокойствии золотого века, в ориентации на трансцендентного бога, либо экстатично — сократить проходы, интенсифицировать усилия, страстнее взывать и внимать Небу, вступить с ним в поединок, вызвать его на бой, обойти преграды, сломать лестницы восхождений и прыгнуть вверх, вступая в рискованное бытие в «максимально рискованном риске». Выбором путей различались между собой платоники разных условных регистров — гармоничные, диссонантные и драматичные.

Отнюдь не монотонным эйдетическим движением от ноумена к феномену и обратно Головин отметил свой живой и веселый платонизм. В нем отменены формальности границ, преград и переходов, виз и сертификатов для подъемов наверх и спусков вниз. Мэтр знал, что в закрытом платонизме мир ветшает, теряет соки, изнашивается, механизируется, а годные для восхождения адепты соскучиваются, состариваются, теряют силы и пафос взлета.

Он испытывал живые дионисийские стратегии, он разливал сияние эйдетической формы на вещество вещей, совмещая поиск под древом познания с поиском под деревом жизни. Чтобы понять Головина, необходимо вжиться в динамичные структуры платонических миров.

Диурнический платонизм: взгляд сверху

Кажется, что со стороны диурна (Чистого Света, яркого безоблачного Дня, Светлого Логоса, бога Аполлона) платонический мир выглядит безукоризненно стройным. В нем Небесное и Земное соединены прочной вертикальной нитью, каждая деталь неукоснительно исходит из Единого, им управляется, каждая манифестация Верха есть градация безупречного иерархического нисхождения от бесконечно Благого через умный «ноэтический космос» к «космосу эстетическому» и далее к нижним пределам мироздания. Там, внизу, в своей удаленности от Единого, вещи обретают «неподобие» высшему, впадая во множественность и несовершенство. «Типичная проодическая философия, горячая и святая у истока и замутняющаяся на периферии», как отметил переводчик Плотина Т. Сидаш.

Эта замутненность картины на периферии и становится камнем преткновения для аполлонического логоса. Его Свет освещает, разделяет и расчленяет (подвергает диайресису) смутные бесформенности, темные пропасти и ниши мироздания лишь до определенных пределов. В диурнической (дневной) мономанифестации Единое «закрывает глаза» на менее совершенное, менее благое и менее гармоничное. Небо вписывает несовершенное в единую лестницу восхождений, не отказывая вещам нижнего мира в эйдетических образцах на нижней границе Ума, но и не придавая им особого значения. В этой топике Небо не позволяет Низу превратиться в автономное зло, но одновременно не гарантирует его полной причастности высшему.

В режиме диурна Верхний Свет не признает собственно тьмы: он освещает космос, он разрубает завесы, развеивает вуали того, что без-умно. Встречая преграду, Свет вступает с ней в непримиримую борьбу до конца как с радикальной оппозицией — и или побеждает ее, или отменяет, эфемизирует, изымает из рассмотрения, признает небывшей.

В пафосе диурна Платон умалял материю до пустого места, стерильного пространства «хоры», о которой светлый логос мог мыслить лишь незаконным, «бастардным» образом, а Плотин желал поскорее умереть, отбросив невписывающееся в Свет собственное тело прочь. Эксклюзивизм, пуризм стратегий аполлонического начала в определенном смысле угрожает ему самому: в какой-то момент, оставляя интактной материю, он не справляется с хаосом polla, с его обузданием, каталогизацией, бытийным окормлением, и непросветленные остатки в пейзаже аполлонического логоса, их двоякое (законно-незаконное, «бастардное») основание, становятся причиной опрокидывания всей световой конструкции.

Монотонный платонизм: взгляд снизу

Если взглянуть на платоническое полотно снизу — со стороны несовершенства и множественности, — то узор окажется иным по сравнению с диурническим. Множественность подбирается к Единому чрезвычайно, непозволительно близко — оно обнаруживает себя там, где Единое только лишь заявляет о своем существовании («Парменид» Платона). В своем «стремлении быть» Единое обречено на то, чтобы одновременно «быть многим». Зерна несовершенства и потенциального зла оказываются внутри Единого, возжелавшего «быть», изначально. Единое как многое — это тайная мечта Великой Ночи, посягающей на высшее и алчущей лицезреть свой черный узор на Небе.

Чины Ночи, множественности, материи вступают в свои права по мере того, как градуальность нисхождения (проодес) в какой-то точке резюмируется эйдетической скудностью и нищетой, то есть злом нижних сфер. Платон называл материю «пучиной неподобия», а Прокл усматривал в последних родах сущего гипертрофированную массивность, вещественность и потерю логосного сходства с архетипами, то есть эйдетическую и онтологическую несостоятельность — такие «лестные» характеристики материи со стороны солнечных платоников лишь придают темному полюсу сил, дополнительно упрочивают его raison d'etre. Пределы нисхождения рисуются платониками как офорты земного ада, с подземным гипохтоническим илом под порогом телесности, с копошащимися в нем титанами, сброшенными туда после кровопролитных титаномахий и перманентно оспаривающими территории богов, генерируя войну. Платон добавляет к этим инфернальным картинам идею отягощенности земного низа катастрофическим сдвигом стихий — человечество живет не на земле, но на дне океана, ошибочно принимая толщу воды и ее поверхность за воздух и небо.

Отяжелевший нижний этаж скрывает в себе дисгармонию, агрессию и ложь. Если теперь изменить направление взгляда и посмотреть снизу вверх, то Небо покажется не таким всемогущим, а низ, напротив, обретет черты самостоятельного плана бытия, с автономной инфернальной динамикой. Монотонная картина раздвоится. В этом метафизическом моменте на историческом подиуме появляются Великие Матери-королевы и их двор с куретами и титанами.

Аполлоническая версия платонизма оказывается неустойчивой. К ней есть претензии и у самих платоников. Если принять непротиворечивое родство Неба и Земли, разве объясняет оно массивность и многогранность зла?

Слишком велик дифференциал между Небом и Землей, чтобы вместить все в Одно, Единое. Слишком поверхностны, просты, недифференцированны стратегии благого светового Логоса в отношении набирающего инфернальную тяжесть низа, с его веществом, телами, телесностью, с его преизобильным и ядовитым злом, всей своей палитрой уже превратившимся в полную противоположность совершенного мира там?

Диссонанс верха и низа вызывает к жизни катастрофические гностические сценарии — «злой демиург-узурпатор» затягивает пояс-перемычку между ноуменальным и феноменальным мирами так, чтобы умные влияния Неба не проходили в чувственный космос, в котором оказался человек. Платоническая вселенная становится трагедией, эксцессом, тюрьмой для человека.

Платонизм дионисийский

Но помимо механически монистического и трагически-эксцессуального гностического прочтений платонизма есть драматическая, дионисийская, его версия, которой придерживался Головин. Здесь важен нюанс, акцент, как и во всем, что связано с миром тонких взаимодействий платонического мира. Как только зло нижних регионов актуализовано, оттенено, подчеркнуто, как только в едином платоническом мире появляется намек на второй полюс, на его неподчинение, агрессивность, противостояние, единая иерархия ставится под вопрос. Напряжение Верха и Низа предполагает посредничество, разрешение в нечто Третье, неожиданный синтез, новую иерархию. Головин показывал, что это напряжение находит для себя живую формулу драматической динамики, реализуемой в особой мистерии. Можно сказать, что в драматической дионисийской вселенной противоположные полюса вступают в напряженную игру, пластический танец, позиционную войну, со сложным узором пересечений и переплетений.

В дионисийской вселенной цепи нисхождений и восхождений, подобий и неподобий встречаются как пара танцоров танго.

Лучшие и худшие эйдетические ряды смыкаются в неожиданном интересе друг к другу.

Дионисийская вселенная распускает строгую единую иерархию надвое: одна-единственная иерархия выстраивается в параллельные две, идущие сверху вниз и снизу вверх.

Объяснить динамику верха, его кеносис сложно. Чтобы последние нижние сущности могли приобщиться порядку, лучшие ряды должны протянуться далеко вниз, распространяя логосы вплоть до космического ила, погружаясь под землю, достигая безвидных сфер. Это своего рода жертва, жертвоприношение Неба. Это кеносис божественного Логоса. Но и эйдетические серии худшего, неподобного хотят быть представленными наверху. Это своего рода титанический бунт, незаконное посягательство на олимпийских богов. Центром, где смыкается нижнее и верхнее, где сшиваются нити восхождения и нисхождения, где высшее выдерживает натиск нижнего, выступает топос среднего мира, мира между, междумирья, где Небо проецируется во множественность. Там вспыхивает точка присутствия бога Диониса.