Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 47)

Парадокс Диониса

Головин был адептом и блюстителем великой неоплатонической традиции, ее посвятительно-мистериальной стороны. Мы обозначили бы его позицию как «драматический платонизм», связывающий Единое и многое в живой динамике двух полюсов мироздания, в танце оппозиций Неба и Земли, все сложные опосредования между которыми в мирах богов брал на себя медиум и медиатор, подвижный и гибкий Дионис.

Как бог Гермес, великий психопомп, водитель мертвых душ в миры Гадеса, Дионис растворял границы индивидуальной души и вел ее в области, перед которыми Аполлон в ужасе останавливался — в скрытую, тайную первооснову вещей, в глубину Земли, материальной субстанции, в Землю, в женственную Ночь, во владения Великой Матери — прямо в центр Ада. Как раненый Король-рыбак, потерявший, по легенде, силы Логоса и чья страна превращалась в пустыню из-за его немощи, Дионис нисходил в толщу космической периферии, нырял в Ночь, чтобы преобразовать ее энергию в энергию воскресения.

Так Дионис становится строителем мостов и переправ, богом двойственности, сопряжений, сочетаний и интеграций. Он соединяет и связывает в единство крайние оппозиции — жизнь и смерть, движение и неподвижность, изобилие и лишенность, меж которыми в других случаях возможны лишь война и «усталые перемирия и компромиссы»[101].

В отличие от других бессмертных, Дионис — бог недостатка, нисхождения, умаления, кенозиса, смерти. Он — бог лишь наполовину: одновременно торжествующий и претерпевающий, впадающий во множественность, растерзанный на части титанами, смертный и воскресающий. Но телесность, страдательность, множественность, ущербность, падение в хаос для этого бога оборачиваются полнотой, опьяненным единством, целостностью. Он — единственный из олимпийцев, принятый Кибелой, прошедший неистовый мрак кибелической ночи и оставшийся незатронутым ею. Он вплетает дух в тело, олимпийское спокойствие Вечного Света в мрачную динамику хаоса, жизнь в смерть, многое в единое, «это» в «то», рассудок в безумие. В нем вхождение в смерть парадоксально дополняет божественную полноту до Сверхполноты.

Античные боги — это констелляции Мирового Ума. Превращаясь в философемы, в модусы ума, боги несут с собой отблеск своих уникальных характеристик. Аполлоническое мышление — это чистый идеализм, мышление сверху вниз, от Единого, Духа ко многому, от идей к материи, дедуктивное, синтетическое. Мышление в стиле Кибелы — снизу вверх, от материи как субстанции к материи же как множественности, мышление аналитическое, индуктивное.

Логосы Аполлона и Кибелы монологичны, исходят из единственности Духа или единственности материи. Это своего рода монотеизм, «монотоно-теизм», по выражению Ницше. Дионисийское мышление — диалогальное, двусоставное, опосредующее, сигизийное. Мир двоичного отличается от мира монологического тем, что в нем конфликт между оппозициями непрерывно трансформируется в диалог, напряженность, опосредование, медиацию, рождает формы более гибкие, податливые, уступчивые, творит парадоксальное пространство энантиодромии, междумирья, топосов «между».

Дионис — бог жертвоприношения, искупающего разрушения, диспропорции, обвала, крушения, банкротства вселенского порядка. Любая несостоятельность платонической вселенной, любая беспочвенность, упадок, ошибка космических или азональных богов (Прокл), ангелов или даймонов призывают Диониса как посредника между верхом и низом на условиях верха. Дионис возводит земное к небесному, открывая путь смертным в вечность. В этом смысл дионисийской мистерии. Головин знал, что у Богинь Ночи и Диониса особые отношения и что Дионис использует их ночь и их хаос для возрождений и новых синтезов.

Дуальная мысль Головина вовсе не статичная двойственность, не мертвый дуализм. Смысл двойственности вовсе не в том, чтобы застрять в недоумении между богами — Кибелой и Аполлоном. Зависнуть на одном краю бездны малоперспективно. «Тот, кто любит бездну, должен иметь крылья», — прокричали Заратустре хищные птицы. Двойственность может стать точкой взлета, пространством высшего синтеза, метанойи (μετάνοια), снятия оппозиций.

Дионис владеет тайной сочетания несочетаемого, верха и низа, Неба и Земли, женского и мужского, он постиг тайну того, что называется «духовной телесностью». Гарсия Лорка во вдохновенном эссе о дуэнде писал, что эта таинственная сила, слетевшая с элевсинских мистерий, взмывавшая в эллинских дионисиях и сжигавшая кровь плясуний фламенко Испании, однажды поразила одну из них копьем за то, что она вырвала у нее последнюю тайну — «головокружительного перехода от пяти наших чувств к единому, живому во плоти, в тумане, в море — к Любви, неподвластной времени»[102].

Драматический платонизм: посвящение в двоицу

«Есть люди с двоичной и единичной системами мировоззрения. Моя концепция двоична, начало — это генада, двоица… Мы должны отказаться от логики познания одного и прийти к смыслу общения, смыслу разговора, искусству и поэзии беседы, — заметил Головин в одном из своих интервью. — Признание дьявола, антихриста — тоже признание двоичности мира»… Двойственность беседы, эйдоса и феномена, Верха и низа, Неба и Земли — она также фиксируется в двух природах древнейшего из богов Эроса как сына богатства и бедности, бессмертного бога и простолюдинки, на которые указывает Диотима из платоновского «Пира». Для платоника, у которого все всегда из Единого исходит и в него возвращается, сдвиг в сторону двойственности, дуальности картины мира всегда очень деликатен, неоднозначен, провокационен — двойственность на фоне единства, противостояние на фоне напряженного взаимодействия двух начал.

«Два мира — реальность и сон — проникают друг в друга, рождая видимость, третье. В иные моменты наиболее очевидная реальность таяла, как облако, а волны образов сна сгущались до такой степени, что казалось, их можно потрогать пальцем»[103]. Двойственная недвойственность. Адвайта. «С числом два связаны неудобства — наличие другой точки зрения, пара несопрягающихся противоположностей, мужчина и женщина», «это» и «то», небо и земля, видимое и невидимое, эмпирическое «я» и «Self». («Я люблю, когда мой вечный “Self” наблюдает ужимки и гримасы моего я», — говорил Головин, кого-то цитируя.)

Я — не я, я — другой, который улыбается, когда я плачу, который поднимается, когда я умираю.

«Природа не любит цифру один», — полагал мэтр. Монотезм, слишком явный акцент на первоедином, сильном, абсолютном, мужском первопринципе, в моменты кризиса патриархальной культуры, когда иссякает кровь мифа и истощается фаллическая энергия первоединого, парадоксально оборачивается своей противоположностью — женским матриархальным монотеизмом (с его восточной религиозностью, тиранией, диктаторством, проро чествами).

Двойственность устойчивее единства, которое всегда подтачивается множественностью. Но гностики акцентировали дуальность платонизма резко, катастрофически, отбрасывая плотный мир как скорлупу ореха.

Головин выбирал особый третий путь — негностической интенсивности, путь дионисийского внутреннего напряжения, нагнетенного присутствия, одновременности «да» и «нет», света и тьмы, вещи и квинтэссенции, «этой» и «другой» стороны. «Путь числа два в бесконечность неизбежно проходит через число один»[104]. Этот путь почти невозможен для дискурса, немыслим для рассудка, он сверх-умен, он без-умен — это путь созерцания, феорейи.

Те, кто общались с Головиным, читали его книги, наблюдали его загадочные па, знают, что он предлагал пройти особым волшебным путем — сквозь плотные вещи в тонкий мир присутствий Ума и обратно, но так, чтобы путь вверх и путь вниз совпадали.

Он показывал, как проскользнуть сквозь «это», сквозь телесность и вещность, в мир невидимого ноотического и одновременно сквозь «то» в «это»; проникнуть чрез первый этаж феноменов на второй, эйдетический, и затем совместить этажи, сложить конструкцию так, чтобы эйдосы мерцали сквозь вещи, а вещи светились изнутри ноотическим умным светом. Головин имел в виду холистские инциатические состояния, которые древние греки представляли как особый медитативный праксис эйдетического и одновременного феноменального видения, постижения, созерцания. Это нерассудочное движение предполагает насыщенную медитацию энантио-дромического характера, которая выводит в топос «имманентной трансцендентности» или «имманентной сакральности».

Платонизм: лабиринты прочтений

Еще один шаг в сторону постижения головинских мистерий позволяет нам сделать теория имажинэра французского философа Жильбера Дюрана, согласно которому все, в том числе и платоническую вселенную, можно созерцать и проживать, исходя из одного из трех «антропологических траектов» или режимов воображения: 1) сверху, дневным сознанием, диурнически, со стороны Единого Чистого Света, бога Аполлона, 2) темным взором (мифом, логосом) снизу, со стороны абсолютной Ночи, в ракурсе мистического ноктюрна Великих богинь-матерей 3) и, наконец, в духе «драматического ноктюрна», мягко или жестко акцентируя два оппозитных начала в динамике их взаимного противоборства: здесь на сцену выходит бог Дионис.

Каждый из трех домостроительных изводов делает свой особый акцент в динамике двух глобальных тактов платонического цикла: нисхождения Единого во многое, логосов в материю (проодес), Света к Тьме как к множественности и восхождения (эпистрофе) обратно — вверх, в Небо.