Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 42)
Да не только средневековыми. Головин считался главным и чуть ли не единственным экспертом по современному (на тот момент) шведскому авангарду. И вот он пишет в «Воплях» («Вопросы литературы») статью, в которой разбирает творчество пяти молодых шведских поэтов. Он цитирует этих поэтов в оригинале, дает перевод, комментирует самые неожиданные и глубокие подразумевания, связанные с неисследимыми корнями скандинавских традиций… Фокус в том, что из этих пяти молодых мэтров трое были реальными, а двоих Женя создал из небытия. Эти два шведа никогда не существовали в реальности, и приведенные Головиным шведские стихи были сочинены им самим. Советские литературоведы напечатали статью с почтительными реверансами, а подлог был обнаружен шведскими славистами, знавшими русский язык и прочитавшими эту статью несколько позднее. Причем шведы говорили, что сочиненные Головиным на их родном языке стихи были гораздо интереснее, чем то, что понаписали их реально существовавшие соотечественники.
Другим широко известным скандальным примером того, как Головин работал с книжным знанием, стала публикация сборника Рильке, которую он подготовил к печати и снабдил своим послесловием и комментариями. В приложении к сборнику среди прочего были напечатаны два письма поэта, совершенно не известные литературоведению — в немецком оригинале и переводе по-русски. Появление этих текстов произвело фурор. Подделка была столь искусна, что в первый момент специалисты приняли ее за чистую монету и лишь требовали указать источник. Потом, конечно, ситуация прояснилась. Подобные эскапады не способствовали хорошим отношениям Головина с официальным академическим миром, однако ему, как легко догадаться, было плевать и на этот мир, и на отношения с ним.
Головин разрушал. Это давалось ему легко в том смысле, что все окружающие воспринимали исходящую от него деконструкцию как вполне положительное и созидательное творчество. Такова была магия его присутствия, что какого бы пса он ни пнул по дороге, этот пес увязывался за ним так, как будто бы получил от Жени лакомую косточку. Несомненно, его магизм был не метафорой, а действительно сверхнатуральной экзистенцией, которая в какие-то особые моменты проявлялась в виде паранормальных хэппенингов.
…Однажды, находясь в одном из своих так называемых «плаваний» (загулов, напоминающих типологически то, как описывает Ф. М. Достоевский гульбу Парфена Рогожина с толпой своих прихлебателей в «Идиоте»), Женя, возглавляя свиту из пары десятков своих фанатов, ворвался поздно вечером в какое-то заброшенное, полуразрушенное и приготовленное на снос здание. Он бежал впереди остальных по лестнице мимо проемов и перекрытий, и ему светили только исчезающе тусклые московские звезды сквозь наполовину снесенную крышу. На третьем этаже было совсем темно, и в какой-то момент над его головой вдруг на кратчайшую долю секунды вспыхнула лампочка, почему-то синим светом… В этот момент Головин увидел, что лестница перед ним обвалена и его нога занесена над пропастью в три этажа глубиной. Еще движение — и он слетел бы в пустоту!
В этот момент невероятный энергетический драйв, который им владел, рассеялся. Женя убрал ногу назад и очень спокойно спустился вниз мимо растерявшихся спутников, которые только что мчались за ним, как стая борзых за оленем. Выйдя из этого дома, он сказал свите, что «плавание» закончилось, и тут же уехал домой. Потом он говорил, что только в такси отчетливо подумал о том, что это здание было обесточено. Да и вообще, откуда в обычном здании взяться именно синей лампочке? Под конец он стал сомневаться, не вспыхнула ли она на самом деле только в его мозгу. Тем не менее лестница действительно была разрушена, и ему оставалось всего лишь несколько сантиметров до того, чтобы проверить, не подхватят ли его ангелы…
Именно такие эпизоды позволяют предположить, что Головин был магическим самородком. Сам он говорил, что в такие моменты он ясно понимал как бы изнутри ту темную энергию, которая вела таких людей как, например, Распутин. Острота же его личности заключалась не в том, что он при известных обстоятельствах мог бы стать колдуном, а в том, что он был рафинированным интеллектуалом с врожденным даром паранормального.
Головинское послание было сосредоточено на антигуманизме. Но при этом парадоксальным образом сам он не был брутальным антигуманистом в вульгарном понимании этого слова. Женя беспокоился о физическом состоянии близких ему людей, и иногда это удивляло и трогало своей неожиданностью. В нормальном состоянии от Головина исходил глубокий холод, и ожидалось, что к тем, кто так или иначе пострадал в его присутствии, на его глазах, он будет относиться примерно так же, как патриций к незадачливому гладиатору. Но нет! Неоднократно оказывалось, что Женя был хороший и заботливый товарищ, а холод его имел метафизическую, а не бытовую природу.
Притом этот холод, который в общении с ним ощущался как самая шокирующая черта его личности, был
Владимир Рынкевич
Потомки Мульду
Потомки Мульду
Блюдите убо, κа́κο опа́сно хо́дите.
Улицы мутных лиц. В поволоке тумана тусклым пятном ссального света пухнет уродина кинотеатра. Идет что-то затертое про воров и мушкетеров. Сильно нетрезвый Эжен позволяет (Оле-Нимфетке и мне) вести себя под руки. Неспешное шествие нашего кортежа. Островок сакрального, обтекаемый полуживым человеческим месивом. Мэтра ощутимо окружает аура снисходительной неблагожелательности. Но от нее никто еще не пострадал. Пока…
Сохраняя полное присутствие Духа Вина, заплываем в буфет: уютно засаленные стены, пивной галдеж, клубы табачного дыма. Эжен по-хозяйски придирчиво оценивает место стоянки.
— Бросаем якорь!
За высокими столиками можно подкрепиться только стоя. Злопыхательная табличка жирным шрифтом: «Приносить и распивать спиртные напитки категорически запрещается!» Прикупая воблу и пиво, нагло извлекаем спасительный портвейн: перед сеансом необходимо догнаться. Жирной базластой буфетчице («Вам тут не распивочная!») в одиночку с нами не сладить, ей на подмогу верхом на метле спешит замызганная уборщица…
Под насмешливо-одобрительным Жениным взглядом окружаю наш столик непроницаемым магическим кольцом, поливая пивом из бутылки прямо на пол, и отчетливо произношу древнерусские матерные заклинания. Подключается Катэр (Алек Медведев): ядовито-вежливым тоном он обещает распалившимся бабам сиюминутный хоральный секс и недвусмысленно достает из широких штанин. Это их немного отрезвляет, но тут за девушек вступается Нимфетка и объясняет, что приближение восемьдесят восьмого марта женский персонал кинотеатра дружно встречает коллективной предпраздничной менструацией…
Полупьяной публике (рабочий район, вечерний сеанс, суббота) наши безобразия по барабану, коль скоро они носят сугубо безличный характер: алчных пронырливых тварей, занятых в сфере обслуживания (равно как и работников метлы) подгулявший пролетариат за людей не считает.
В атмосфере заведения царит мерный, приятно дурманящий гул. На определенной стадии алкогольной эйфории в хаосе звуков можно различить устойчивые смысловые констелляции: vox populi vox Dei.
И вот мы в зале: воцаряется тьма, раскручивается нехитрый сюжет. В животе сладостный зуд: погружение в цветной галлюциноз сулит простую и надежную недвойственность. По крайней мере, на время сеанса. Ведь мы не спим уже вторые сутки. Но Эжен неожиданно бодр и неспокоен. Он то и дело больно впивается когтями в плечо, теребит за сиськи Нимфетку, хочет курить и общаться с народом.
— Уважаемый товарищ Обезьян, передайте мне сигарету!
Жуткого вида индивид в соседнем ряду с пугающей готовностью идет навстречу пожеланию, и Эжен смачно выпускает дым ему в лицо. Чей-то хриплый задиристый окрик: местных хулиганов задевает, что их исконные права узурпируют пришельцы. Однако словесная перепалка с задними рядами быстро стихает, когда со своего места безмолвно поднимается Владимир Иваныч. Медленно разворачиваясь, он снимает кепку и нехорошо улыбается. Луч гиперболоида, нацеленного на экран, аритмично высвечивает то стеклянный взгляд и неровный, обритый наголо череп, то длинную бороду и расстегнутый плащ, надетый на голое тело.
Атмосфера постепенно накаляется, неровное дыхание Эжена переплавляет дряблый хаос в агрессивно упорядоченный космос…
На экране важная персона в парике с буклями (Вольтер или Ломоносов?) старательно строит козни, гвардейцы кардинала тоже не дремлют. Герой окружен, к его мощной груди приставлена дюжина шпаг. Подскакивает какой-то гад в эполетах.
— Сдавайтесь именем Короля! Но ответ он получает из зала.
— Пошел ты на х-!!! Истошный, леденящий дух и тело вопль Эжена рвет в клочья лоскутное одеяло киношной сюрреальности. Враг дрогнул и беспорядочно отступает, на ходу бросая колья и лопаты, а Жан Вальжан, свирепо подмигнув Эжену, скрывается, перемахнув через плетень.