Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 44)
Удары сердца тише и глуше, голос Эжена едва различим. Издалека? Или из собственной изжаренной утробы…
Великолепная ночь умирает. Меркнет царственный мрак, слепнут чувства, уплотняется плоть, рвется единство. Неуломимо (не уломать!) проступают тощие ребра реальности, назойливо лезут в глаза неказистые предметы обстановки. Первые лучи весеннего безжалостного солнца злорадно сверкают на осколках и останках ночного кутежа. Археология кошмара…
Похмельный синдром крепко сковал ночные обиды Инженера Тяги, и до первого пива он совершенно безвреден.
Достоевский (Владимир Крюков) с брезгливой ухмылкой наблюдает, как он, пошатываясь и икая, мирно топчется по комнате в своей бессменной шинели…
Сливное устройство бездействует, а для отправления малой нужды хозяин исстари облюбовал кухонную раковину. И действительно, вид почерневших от плесени чашек-тарелок однозначно воспринимается как приглашение, на которое трудно не откликнуться…
Подходит моя очередь внести свежую струю в решение хозяйственной задачи: посуду помою! (Поссу, да помою…)
В дверном проеме нужника, где никогда не гаснет свет, а дверь снесена могучим ураганом, недобитой чеховской чайкой застыла Нимфетка: над кухонным писсуаром ей с похмелюги не взлететь.
После тщетных попыток неприкасаемо присесть над паутиной унитаза она хмуро зависает над загаженной ванной.
Журчат ручьи, слепят лучи… Весна!
Беззаботный, режущий уши щебет пернатых.
— Проклятые птицы!
Это очнулся Катэр. Жирной пиявкой извиваясь на заплеванном полу, он шипит от бессильной злобы, как Белая Кобра из «Маугли»…
Утренний Эжен: овеянный дымом, упитый вином, присыпанный пеплом, увитый нашими мечтами, словно дионисовым плющом.
Злая усмешка, холодная речь:
— Ты думаешь, малыш, что ты свинья, а я корова? Нет! Я такая же свинья, как и ты!
Без жала сатаны
На палубу вышел, а палубы нет.
Опять Эжена пытается разбить радикулит. Причина нападения ясна: Ирина Николавна (Белый Тигр), в который уже раз, и, в сущности, без Жениного согласия, взяла с него (страшное!) слово: не пить…
Напряженная и вдумчивая практика сублимации алкогольного либидо снова под угрозой: природа Эжена не терпит пресной пустоты, а своевольная работа растворения-сгущения не допускает извне навязываемых пауз. В результате отлаженная система Делания дает сбой и мстительный Зеленый Змей алкогольной алхимии наносит коварный удар по психосоматике адепта…
Морщась от боли и тихо матерясь, Эжен многотрудно пристраивается у стенки, прямо на полу, подложив под спину пару подушек. Гейдар сочувственно покручивает ус и деликатно предлагает зеленого чаю, но его вопиюще не-винное предложение незамедлительно вызывает у Жени прострел в пояснице…
Мы у Гейдара, в коммуналке на Народной улице. Все знают о подвиге воздержания, а посему — и словом, и делом — ведут себя архипристойно, а на столе нет даже пива.
Но вот заявляется Вадим Попов. Мало того, что на его довольной физиономии с виновато бегающими глазками почетные следы вчерашнего пьянства — поддавшись соблазну, он основательно опохмелился перед самым визитом! Эжен взирает на него с нескрываемой ненавистью…
В комнату врывается Нимфетка. Полудетское личико лоснится от счастья — ей по дороге попалась табличка на дверях какой-то конторы: НЕФТЬ
Степанов, многозначительно пожевывая губами, вносит свой комментарий, приплетая к нему туманную притчу о дервише и какой-то на редкость проницательной собаке, заслуживающей — по мысли рассказчика — лучшей участи. Гейдар терпеливо выслушивает, после чего холодно заявляет, что у него для такой собаки всегда найдется хорошая палка. Степанов, покачивая головой, с деланым благодушием посмеивается в усы и уже собирается что-то ответить, но его перебивает Эжен.
— Так, ладно! В конце концов, ведь мы же не фанатики?! Сухаря-то всегда можно подвзять!
За сухим вином отправляют Олю-Нимфетку и меня. (Было в тот день немало заплывов в казенную винную гавань, и всякий раз напитки набирали градус…)
Весело выкатываемся на улицу. Оля вспоминает, что нынче ночью читала «Пословицы Ада».
— Радости не радуются, скорби не скорбят! Завтра возьмет за горло шершавая лапа повседневности, но это будет завтра, а сейчас…
Работа вина, Великий Полдень бесшабашной вольницы, оголенные нервы, вечно юная фаза мудрого винного цикла: ослепительное отрезвление…
— И вообще ты, Женька, гад!!! Истеричные крики Вадима. Заливаясь слезами от детской беспомощной злости, он топает ножками. Элен (Гиацинта) берет его на руки, накрывает кофтой и убаюкивает. Ее наряд изыскан и строг: все темно-коричневое. Вадим, скуля и завывая, пытается закататься в ее ризы, словно в кокон…
Винная стихия неспокойна, качка заметно усиливается, пустые бутылки перекатываются в безопасный угол, где у Гейдара припасены — для гостей, остающихся на ночь — «мягкие теплые вещи»…
— И вообще ты, Женька, гад… Вадим в последний раз всхлипывает и засыпает.
— Ха-ха!
Смех Эжена: хлесткий, сухой, прокаленный, на выдохе сдвоенный выброс прозрачного легкого дыма и тонкого кремационного пепла…
Смех Безжалостных: выпарена без остатка мутная влага сочувствия, выжжено до тла жирное сострадание…
— Мы безжалостны! Громкий шепот прозорливой Нимфетки. На умной мордочке — характерная бесстыдная улыбка, неизменно вызывающая бешенство у служителей культа и представителей власти. (В конце этого лета Оля разобьет голову майору милиции тяжелым антикварным телефонным аппаратом и поедет на два года в Белые Столбы на принудительное лечение.)
Безжалостны: вдумчиво и бесстрастно перекатываем во рту умное слово.
— Без жала сатаны! Оля в тихом экстазе.
— Мы завтра же расскажем это Жене! Что мы все — без жала сатаны!
Завтра… Снова возьмет за горло шершавая лапа повседневности, пусть!
Радости не радуются, скорби не скорбят!
Завтра беспощадная Женина логика сразит на лету нападки Белого Тигра.
— Да! Это было один раз, это было 10 раз, это было 100 раз! Но почему, гадина, ты думаешь, что это будет всегда?!
И смирится Ирина Николавна, ибо знает: Женина неистовая пьянка — как бесконечная мелодия Вагнера: она уводит, она же и приводит…
Но это будет завтра, а сейчас…
В холодильной камере
В кабаках, в переулках, в извивах,
В электрическом сне наяву…
Эжен любил двигаться легко и расслабленно: вихляясь, как змея, пронизывая пространство, словно рыба. (К этому стилю походки как нельзя более подходит фамилия Извицкий, которой Эжена наделил Юрий Витальевич Мамлеев в романе «Шатуны»). Стремительно и телоустремленно переплываем дорогу. Заметив гримасу отвращения (проехал вонючий грузовик), Эжен глубоко втягивает носом отравленный воздух:
— Дышать надо тем, что есть!
На выдохе изгоняя из тела последние мутные флюиды всего дневного, объединяюсь с ослепительной Жениной ночью. Мы становимся прозрачными, и никто не замечает, как мы дерзко ныряем в узкий люк трюма — подвального помещения гастронома, где у Жени завелся новый друг.
La-bas! Там, внизу — просторные и полупустые холодильные помещения. В одном из них — молодой парень с приятной безуминкой во взгляде. Поверх свитера и утепленных штанов на нем белый халат с пятнами запекшейся крови. Завидев нас, он опускает на пол топор и бодро поднимает руку в римском салюте. На длинных столах — замороженные туши, кости, свиные головы, ножи. Кроме нас троих в зале — никого. Мы с Эженом уже основательно продрогли, парень усмехается и хитро подмигивает.
— Сейчас согреемся!
Выставляется литровая бутыль ледяной водки, на закуску — строганина, присыпанная серой украинской солью. Эжен, в предвкушении первой бодрящей порции утреннего алкоголя, весел и возбужден. Все вокруг белое или розовое: столы, стены, холодильные камеры, халаты, что мы нацепили еще в коридоре, содрав с какой-то вешалки, мороженое мясо, онемевшие пальцы, вцепившиеся в граненые стаканы.
Эжен, глотнув водки, сладострастно вгрызается в снежно-седую пластинку строганины и движением кисти приглашает отведать изысканного яства.
Разговаривать без крика невозможно: разреженное пространство холодильника пронизано ровным низким гудением, от него экстазно закладывает уши и хочется запеть и разрыдаться. Испускаю давно уже рвавшийся из чрева сверхчеловеческий крик, когда Эжен, опустошив свой стакан, когтями впивается в шею.
— Громче, громче, громче!!!
Ледяная водка под ледяное мясо чудовищно трезвит и взвинчивает нервы до предела. Вот уже и наш друг начинает выть и рычать, а Эжен эротичным и жестоко-изысканным жестом срывает халат и вскакивает на стол…
Половецкие пляски!
А там, наверху, на поверхности мира и моря беспросветно-назойливый плач Ярославны…
Мы ведь с Эженом вышли совсем ненадолго, а дома-то ждет (и, увы, не дождется!) Ирина Николавна — Белый Тигр…
В конце концов, наша гульба все же растревожила обитателей сей обители. И предстал перед нами грозный и тучный главный мясник Холодного Дома: бесцветные глаза, ледяное недоверие. Он, дескать, ждет объяснений. Почти невозможно не рассмеяться ему в лицо. Дикий вопль Эжена («Я директор и доктор наук!») стал последней, на лету замерзающей каплей, переполнившей его терпение. Женин друг в наказанье отправлен на зачистку чьих-то шкур, и приходится убраться восвояси…
Наверху страшная жара, но нас, возвращенцев из нижнего мира, долго еще трясет от потустороннего холода. Потертые и потные прохожие, изнывающие от зноя, подозрительно на нас косятся. Превозмогая дрожь и лязгая зубами, Эжен резко вскидывает правую руку к солнцу: