Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 43)
Шпана ликует: оглушительный свист, топот копыт, улюлюканье, по полу катятся пустые бутылки. Очнувшийся киномеханик с перепугу нажимает на стоп-кран: мерзкий электрический свет больно бьет по глазам, словно мокрая грязная тряпка. По проходу между рядами несется разъяренная свора: Ткачиха, Повариха, сватья баба Бабариха. Администраторша с кассиршей выкрикивают угрозы, уборщица размахивает веником. Под восторженный рев толпы нас триумфально выносит на поверхность. Мне мерещатся копья, штандарты и санитары, переодетые милиционерами и рыцарями…
На улице Эжен набрасывается на каких-то толстых теток и в убийственно грубой манере оспаривает их арийское происхождение. Те в панике бросают сумки, набитые колбасой, и, зажмурившись, ныряют в подворотню. Владимир Иваныч выпускает когти, встает на задние лапы и кидается в погоню, но Эжен царственным жестом прекращает преследование инакомыслящих…
Ощущение хрупкости земной эпидермы плюс крылатая легкость в ногах. Не от того ли, что после стакана портвейна глубоко затянулся Жениной сигаретой? А он тогда курил «Пегас»…
Почему-то вспоминается эпитафия на могиле Григория Саввича Сковороды:
Ловлю себя на том, что стараюсь двигаться с предельной осторожностью, словно иду по скользкому тонкому…
— Потомки Мульдý! Эжен читает меня с листа, как несложную партитуру. Его голос доносится одновременно извне и изнутри: границы сознания смяты и размыты, а по чувствам и мыслям — условно «моим» — можно без спроса гулять босиком. Вздрагиваю, в голове что-то смещается, от копчика вверх по спине ползет холодно-горячая змейка, в ушах нарастающий шум водопада. Пытаюсь присесть на бортик тротуара, но категорический императив в витрине ателье (РАСКРОЙ ТКАНИ) заставляет подняться и выпрямиться. НАША ЧЕСТЬ — ЭТО ВЕРНОСТЬ! Эжен хищно улыбается.
— По тонкому льду! Да, он знал и любил ненавистное ему родное советское кино и не пропускал ни одного шлягера. Некоторым образчикам отечественной кинопродукции он с королевской щедростью жаловал новые имена. Так в антиобщественном сознании возникали дерзкие и небывалые мифопоэтические концепты. Название двухсерийной картины про наших разведчиков и фашистских шпионов, пройдя через фильтр Жениной психо-фонетической цензуры, приобретало эпический размах, становилось эхом и знаменем кровожадных полчищ грядущих призрачных скифов…
Откуда пришли? Куда идем? Кто мы?
Потомки Мульдý…
Terra foliata
А под маской было звездно,
Улыбалась чья-то повесть,
Короталась тихо ночь.
Ночь. Все спят. Еще или уже?
Мы с Эженом очнулись на двух жестких расшатанных стульях, на которые бросили нас буйные пьяные волны. Попытки снова уснуть равносильны попыткам проснуться.
— Ты ЕГО видишь?
Эжен кивает на темное пространство перед своим стулом. В голосе усталость и недобрая печаль.
Его неожиданно пытливый взгляд легко и ловко, словно скальпель, вскрывает пустоту души. Которой нет. Как нет и боли. Еще или уже?
Пустой вопрос, напрасные метания ума. Подлинную, живородящую боль (как и душу) нужно еще заслужить. И это единственное, в чем я сейчас тупо и абсолютно уверен…
— Ты ЕГО видишь? Вот же ОН, стоит…
Едва успеваю осознать, что теперь молчанием не отделаться. Тихий голос Эжена в жарком пыльном полумраке чьей-то комнаты, опустошенной нашим вчерашним (или позавчерашним?) набегом, внезапно отзывается в сердце резким уколом уязвленной совести. Ведь я
Кто я? Под железной пятой распаленной безумной Мечты я — всего лишь не очень-то стойкий (увы!) оловянный солдатик, на чьей груди детской рукой нацарапан динамический правовращающий Крест…
Нервозно рассмеявшись, с наигранной лихостью молодцевато пинаю ногой сумрак в том направлении, куда Эжен только что кивнул.
Короткий иронический смешок.
— Жест сам по себе неплох, однако…
Он умолкает. Я словно теряю какую-то нить, накатывает паника. Ни в коем случае не допустить разрыва в густом и тягучем течении ночи! Эжен скорчился на своем стуле, голова свесилась на грудь. Мне страшно, что он вот-вот уснет и оставит меня наедине с позорящей честь мундира духовной слепотой. В порыве отчаяния закрываю глаза, вглядываюсь в расползающуюся пропасть и ныряю — как можно глубже. Неведомо куда.
Канат обрывается, падает парус, штиль, мертвая зыбь. Яркие видения — словно экзотические рыбы. Но ни удивления, ни интереса, созерцаю бездумно и безучастно.
Сон или не сон?
Сценография меняется. Дует свежий ветер, кривая эмоции драматично падает вверх. Чуть-чуть приоткрывая веки (чтобы не сбить в темноте Женин расшатанный стул), падаю перед троном на колени.
— Женя,
— Листья должны быть желтыми и красными! Это TERRA FOLIATA!
— Нет, они серые, как небо…
— Нет!!! Они должны быть желтыми и красными! Послушно закрываю глаза и сгребаю ногой верхний слой лежалой листвы: желтые и красные…
Речь Эжена становится прерывистой: первый посев, Nigredo, черная работа Любви. Его глаза закрыты, подбородок вдавлен в грудь. Долгие зияющие паузы: неужели уснул? Нет! Он пристально вглядывается в знаки, мне непонятные.
Еще или уже?
Гаснет волшебный экран, блекнут живые картины. Открываю глаза. Спрятав лицо в ладонях, Эжен повторяет, словно заклятие, обжигающим звонким шепотом:
— TERRA FOLIATA!
Ночь с Инженером Тяги
Вадим Попов, переводчик с испанско-португальского, гуляка и бабник, в угаре пьянки (даже еще не успевшей развернуться как надо!) почему-то вспылил и всех выгнал. Неделикатно барабаним в дверь к соседу напротив, грузному мрачноватому алкоголику. Физиономия его уже примелькалась: Вадим с похмелья часто гнал его за пивом. Обычно опуская при коротком застаканном знакомстве невнятное затасканное имя, сей персонаж со скромной гордостью представлялся как Инженер Тяги. (Трудовую вахту он нес в вагоноремонтном депо.)
Открыл нам в форменной шинели. Как знать, может быть, их тогда выдавали всем инженерам, повязанным общей бедой, то бишь тягой к спиртному?
Он уже в сильном подпитии, пустил неохотно и скоро стал выпроваживать: дескать, с утра на работу.
Эжен то и дело его прошивает колючим и ненавидящим взглядом.
— Скотина! Тупая скотина!
Напоить Инженера Тяги до бесчувствия (чтоб без помех воспользоваться его сценическим пространством) оказалось делом невозможным: все равно что наполнить эмпирическим содержанием трансцендентальный субъект.
Обидевшись на едкое замечание Катэра по поводу дисфункции унитаза, затянутого пыльной паутиной, Инженер внезапно озверел и вытолкал нас из своей вонючей берлоги. (В течение суток мы дважды стали изгоями!) Но окна выходили на безлюдный ночью двор, а квартира-то на первом этаже…
С утра ему на работу. Значит, скоро угомонится. И вступит в действие непререкаемый закон: если в вертикальном положении хронически пьющая особь может накачиваться алкоголем сколь угодно долго, то в горизонтальном бесповоротно пьянеет и отключается. Вот мы и решили дождаться, когда у Инженера Тяги наступит фаза глубокого сна без сновидений…
Не прошло и получаса, как из темной конуры просочился хриплый проржавленный храп. Лезть в форточку Партия доверила мне. Эжен лично поддерживал за ноги, подбадривая циническими репликами. Остальные уже дожидались за дверью, которую я и открыл, беззвучно приземлившись на мягкие пьяные лапы во мраке негостеприимной квартиры. Восторг несанкционированного проникновения!
Недолгий отдых — как и ожидалось — пошел Инженеру на пользу: он перестал мешать. Изредка вываливаясь из беспросветной дремы, он обводил нас мутным взглядом и всякий раз изумлялся заново.
— Я же вас всех выгнал?! Откуда вы взялись?! Эжен радостно озлоблен: надежная пристань, по крайней мере, до утра. На нем неизменная клетчатая рубашка, дешевые синие джинсы советского разлива, в зубах сигарета «Пегас». Жуткая улыбка аксалотля, каменистый череп Сократа…
Встречаясь со мной взглядом, он жестоко улыбается. Горячие щупальца глаз проникают до самых костей, как бы тестируя, насколько глубоко я продвинулся в уничтожении своего маленького «Я». Склонясь над ухом, он коварно шепчет:
— Нужно просто стать изжаренной рыбой! Почитай письма Чехова!
Изо всех сил пытаюсь держаться на плаву: захлебываясь в волнах тошнотворного портвейна, иду ко дну, просыпаюсь, налегаю на весла, ладонями вычерпываю с днища, пробитого шприцем, хмельную кровавую влагу и снова пью…
Сон или не сон?
Тотальная мобилизация! Лед сломан, сознание плавится и течет, в проталинах уже снуют мальки и головастики. Густые наплывы Жениных экстазов будоражат мозг, мерцая чешуей неизъяснимых ощущений. А время густеет и натужно цедится через заиндевевшие ресницы…
Рачительно льется вино, дымят папиросы (с начинкой), феерическая ночь лихо попирает права дневного, кое-как заземленного быта. Эжена давно уже упрашивают спеть. Наконец, нервно затянувшись «пегасиной», он как бы нехотя берет гитару…
Раскаленная текстура диссонансных аккордов и опасных, прекрасных, мучительных слов выжигает на коже души калейдоскопы и живые панорамы, в них хочется нырнуть и не вернуться…