Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 41)
Общение с ним было фантастически стимулирующим. Тот прорыв в новое сознание, который я пережил еще до нашего знакомства, когда от защиты Гегеля в спорах с Мамлеевым я внезапно перешел к совершенно иной, антигегелевской онтологии, продолжал развиваться в моем последующем созерцании. В какой-то момент я зафиксировал на бумаге некий гностический визион, связанный с темой концентров. В тот период мы с Женей уже активно ходили друг к другу в гости. Он ко мне на улицу Рылеева (ныне Гагаринский переулок), я к нему на Дмитрия Ульянова. Придя к нему в очередной раз, я выбрал, как мне показалось, удачный момент и изложил ему свой концепт. Однако вместо позитивной реакции я вдруг увидел, что Головин с трудом сдерживает раздражение, даже ярость.
«Такие видения надо заслужить. К ним надо ползти через боль и лишения, через тщету», — с силой выговорил он. Я был шокирован и обижен. Я же знал про себя, что это не игра в метафизику, не интеллектуальная спекуляция. Для меня в этих визионах была вся жизнь. Реакция Жени показалась мне в высшей степени несправедливой. С этим чувством обиды я и ушел от него тогда.
В последующем мы не касались этого эпизода, как будто ничего и не было. Однако я был уже намного осторожнее и воздерживался от экспозиции собственных мыслей. По правде сказать, меня в гораздо большей степени интересовало то, что давал Головин.
Я не напрасно упомянул о странном сходстве Головина с известным изображением Сократа. Это сходство было не только внешним. В Головине было специфическое присутствие, связанное с «радикальным учительством», за которое такие учителя платят жизнью. Под «радикальным учительством» я имею в виду систематическое разрушение всех и всяческих матриц. По моим наблюдениям, к Головину тянулись люди (по большей части молодые, но необязательно), которые переживали свою встроенность в социум как бремя. Некоторые из них были прирожденными маргиналами, некоторые колебались на грани, но все они искали противоядия от Системы, от общепринятой шкалы ценностей, оружия против грозящего поглотить их мира. За этим они шли к Головину, и он давал им это противоядие. Или, как говорил он сам, отравлял их так, что они уже на весь остаток своей жизни не годились больше для Системы, и она отвергала их, даже если позднее они пытались в Систему вернуться. Это, несомненно, сократический тип учительства, «радикальное учительство», которое в пределе способно породить новый тип сознания. Из такого типа учительства (фигурально выражаясь, «из тоги» Сократа) вышел Платон, который определил последующие две с лишним тысячи лет европейского (и не только) разума.
Головин такой путь, порождающий «Платонов», не прошел. Его работа с теми, кто к нему приходил, была слишком неструктурированна, слишком спонтанна… С другой стороны, разрушая матрицы, он концентрировался только на негативной ночной стороне тайны: на ее ускользающей, заведомо не данной никому природе. Тот, кто шел за Головиным ради самого Головина, в конце пути должен был принять и то, что сам он «тварь дрожащая» и «никаких прав не имеет»!
Однако, возможно, именно этот момент таинственного и разрушительного присутствия, которое исходило от Евгения Всеволодовича, был тем предельным испытанием, тем ситом, через которое предлагалось пройти. Женя был той фигурой, которую в индийской традиции называют «упа-гуру», источник посвящения, который при этом сам сознательно не вовлечен в передачу инициации. Тот, кто получает благодать от упа-гуру, обязан в конечном счете самому себе. Потому что для другого, стоявшего рядом, то же самое послание оборачивается разочарованием и пустотой.
…Женины песни опять-таки впервые я услышал в, так сказать, исполнении Юрия Мамлеева. Еще когда Мамлеев лишь дразнил меня существованием этой загадочной фигуры, он время от времени вдруг начинал напевать какие-то тексты — как потом оказалось, самых ранних головинских песен.
Насколько я помню, Мамлеев говорил, что эти строки принадлежат шестнадцатилетнему Жене. При этом он обязательно подчеркивал, что Головин пережил разочарование в себе как в поэ те, и поэтому обратился к песне: это, дескать, убежище для него, поскольку он не решил те поэтические задачи, которые перед собой ставил… «А какие задачи?» — интересовался я. Женя, отвечал Мамлеев, ориентировался на планку, установленную великими французскими поэтами, в первую очередь Рембо и Малларме. К сожалению, он обнаружил, что невозможно подняться на эту головокружительную высоту, работая в русскоязычном пространстве. Почему? Да потому, что русский язык силлабический, т. е. делится на ритмические слоги, а французский — тонический…
Тут ни я, ни Женя не виноваты: я — потому что точно пересказываю то, что слышал от Мамлеева, Женя — потому что никогда этой чуши не говорил. Кроме того, Женя работал не только в бардизме, но и в поэзии как таковой и оставил много стихов вопреки уверениям Мамлеева, что он бросил их писать в самом начале своего «поприща».
…Женино песенное творчество очень специфично: оно нуждается в его физическом исполнении, в его присутствии. Это как бы эманация того, что один из участников окологоловинского круга называл «черный люстр». И действительно, когда слышишь Женины тексты, которые исполняют даже такие сильные мэтры, как Бутусов или Скляр, понимаешь, что 90 % эффекта было связано с личностью исполнявшего их автора.
А эффект был сокрушительный! От некоторых текстов, напетых под гитару неповторимым, очень тихим и очень зловещим Жениным полушепотом, по спине бежали мурашки.
Я думаю, что Женины тексты в его исполнении были самым главным инструментом десоциализации слушателей, разрушения внутри их психики связей и опор со сферой «суперэго», которая образовывалась в них усилиями семьи, детского сада, школы и всей советской машины промывки мозгов. При этом важно отметить, что десоциализация по-головински была тотальной. Головинское разрушительное послание не различало в своей агрессии между американской, советской или, к примеру, папуасской матрицей. Это было «философствование молотом» с помощью песенного текста и гитары…
Женя был очень хитер в своей роли нового Сократа. Нам сегодня трудно сказать, был ли упоминавшийся выше «черный люстр» у Сократа исторического. В конце концов, за что-то же его приговорили к смерти!
Но из того образа, который нам оставил его ученик Платон, становится понятно, что оружием того греческого учителя была именно логика. Сократ вел сложные беседы, выстраивая логические ловушки и поражая учеников очевидностью интеллектуального дискурса.
Женю этот подход совершенно не устраивал. Логика (или ее сгнивший труп) пропитала психику и умственные рефлексы десятков поколений наших предков. Это было нечто, что требовалось сломать в первую очередь. Сила Жени была в том, что он ломал логику и выводил человека в иррационал через крайне изощренный интеллектуализм.
Оружием дерационализации, деконструкции всех логических ожиданий в Женином дискурсе была избыточная и экзотическая эрудиция. В этом заключалась его лукавая хитрость: он исходил из того, что на советского юношу эрудиция действует безотказно. В стране, где любая интересная книжка находилась в спецхране, где даже популярную и вполне разрешенную литературу добывали с невероятными унижениями, выскребая последние деньги из карманов, где люди портили зрение, читая ночами десятую машинописную копию запретных авторов, обладать знаниями о Фулканелли и Парацельсе, цитировать на старонемецком Ангелиуса Силезиуса и Бёмэ, пройти в оригинале Генона и его школу — это было все! Человек, который владел ключами от эрудиции такого порядка, который просто-напросто носил весь книжный спецхран СССР в собственной голове, мог пинком свергать любых идолов, разбивать вдребезги самые дорогие иллюзии и самые устойчивые стереотипы. Против ссылки на Парацельса или Фичино ничто не могло устоять.
Речь, конечно, идет не о гражданах нашей страны вообще, а только о том особом круге, который формировался вокруг условного «Южинского». (Физически сам этот адрес, связанный с первой половиной жизни Юрия Мамлеева, перестал существовать в 1967-м, но виртуально он пережил деревянный домишко в Южинском переулке по крайней мере лет на 15.)
Итак, эрудиция… У Жени, конечно, были исключительные в тогдашних условиях возможности читать самую закрытую литературу благодаря его жене, Ирине Николаевне Колташевой. Она была не только видным ученым-славистом, но еще и парторгом издательства «Прогресс», т. е. номенклатурным работником среднего звена. Такой статус открывал книжные сейфы даже с архивами Аненербе, вывезенными из руин поверженного Райха. Женя, а впоследствии в какой-то мере и я пользовались партийно-номенклатурным могуществом Ирины Николаевны максимально.
Однако и тут все не так просто. Женя не был бы Женей — т. е. джокером, Локи и всем подобным из того же ряда, если бы он не играл с эрудицией (а стало быть и с теми, кто на эту эрудицию молился) как кошка с мышью. В конце концов, культ «недоступного знания» был еще одним идолом, который требовалось повергнуть. Но не открыто — Женя не собирался дискредитировать собственное самое эффективное оружие, — а в недосягаемом для окружающих пространстве. Там, где Женя издевался над этой своей эрудицией, с невозмутимым видом сочиняя на старонемецком или старофранцузском никогда не существовавшие инкунабулы, якобы написанные никогда не существовавшими средневековыми мейстерами.