Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 39)
Еще не вышла «Нижняя тундра», а мы уже приступили к следующей совместной работе — «Ведьмы и стервы». Тут Женя предложил свои песни: «Сарабанда» («мой ответ А. Дюма. Я хотел немного реабилитировать Фернандо Мондего. По-моему, Эдмон Дантес слегка зазнался»), «Поездка в метро», «Брунгильда» («посвящена Леночке Джемаль»), «Леди Ван дер Лоо», «Куклы мадам Мандилип». Чуть позже Женя сделал перевод Тристана Корбьера «Крики слепого» — самое страшное произведение на альбоме. Творчество «главной ведьмы западного авангарда» великой Диаманды Галас представлено единственной за всю историю нашего сотрудничества совместной песней «Голос Диаманды» — наш ответ на ее знаменитую версию «Let My People Go». Женя сделал авторский перевод текста, который поет Диаманда Галас, а я наложил на него свою версию с учетом ритма и мелодии песни. В результате получилось совместное произведение, которое и звучит на альбоме. Так как никто никогда не видел оригинальную версию Головина, привожу ее тут полностью с автографа автора.
Let My People Go
Этот альбом, вольно или невольно, получился как посвящение Елене Джемаль, черному женскому космосу вообще. Название «Ведьмы и стервы» было предложено Женей, а я написал к альбому песни «Ведьма», «Мисс Мессалина», «Стервы», дописал «Эроманго» и переработал свою давнишнюю «Гагулу». Этот опус у нас вышел самым концептуальным, стилистически выверенным и музыкально близким к тому, что я определил бы как «попадание в яблочко». На этом этапе мы сблизились настолько, насколько вообще можно было сблизиться с таким человеком, как Евгений Головин.
Дружба
Внешне как будто бы ничего не изменилось: я по-прежнему приезжал к ним в гости, мы садились за стол, беседовали, иногда в теплое время выходили вдвоем немного прогуляться. Но в нашем общении изменилась степень доверия. Женя ведь всегда был человеком весьма замкнутым, не позволявшим по отношению к себе никакой фамильярности и панибратства. Аристократическая отстраненность и ироничность — вот, пожалуй, наиболее отличительные особенности его манеры общаться. Я говорю сейчас только о «трезвом» общении, а ведь таким оно неизменно у нас и было последние лет 15. Все Женины загулы (а они по-прежнему продолжались, правда, все реже и реже) проходили уже без меня. Я видел только трезвого Женю, и общались мы почти всегда или вдвоем, или в присутствии Лены Джемаль. Главными темами по-прежнему были музыка, литература, алхимия. Я счастлив, что благодаря усилиям А. Дугина, С. Жигалкина, Ю. Аранова и некоторых других друзей все значимые мысли Головина нашли отражение в его изданных книгах. Я же своими воспоминаниями лишь стремлюсь дополнить его образ какими-то штрихами, быть может, неизвестными его друзьям и почитателям.
Женя всегда говорил спокойно, взвешенно, тихо, четко формулируя мысль. Максимально приближены к его живой речи тексты лекций Нового Университета, вошедшие в книгу «Приближение к Снежной Королеве». После выхода книги Женя сетовал, что не дал себе труда поработать как следует над редактурой своих выступлений при подготовке их в печать. Это верно. Зато теперь любой читатель может понять, как строил свою речь Евгений Головин. А как хорошо, что сохранился живой голос мастера на двойном аудиоальбоме «Беседы о поэзии»! Уникальность личности герметического философа и поэта отразилась в этом магическом голосе.
Последней нашей большой совместной работой стал альбом «Денди Диана», выпущенный в 2004 году. Здесь представлен музыкальный взгляд на мужской космос и поиск «нашей Дианы». В некотором роде это ответ на «Ведьмы и стервы», вышедшие за 2 года до этого. Снова Женины песни сплетаются с моими в единую ткань повествования. Мастер предлагает свои «Цветы», «Ах!», «Драка», «Тугуан Ту Пег», «Парагвай» и снова «Компас» Джона Донна из «Нижней тундры», но в новой аранжировке — теперь как признание в дружбе, выстраданной и отвоеванной у времени.
Я добавил свои «Бонго», «Кто спит на вахте у руля» (на стихи А. Грина), «Хорош!», «Ananke», «Песни», «Я нюхаю цветы» и «Девочка-малютка».
Помню, в тот период мы много говорили о романе Никоса Казандзакиса «Грек Зорба», о дружбе главного героя, молодого писателя, с Алексисом Зорбой и перипетиях их совместной жизни на острове Крит. Жене очень нравился фильм 1964 года, где Зорбу потрясающе воплотил на экране Энтони Куинн. А в 2003 году вышел русский перевод романа, я его взахлеб прочитал и дал Жене. Мы и раньше обменивались книгами или дарили их друг другу. Женя всегда был очень щедр на такие подарки. Я старался ему ответить тем же, выискивая во время своих заграничных поездок интересовавшие его книги. Так, в Париже мне удалось купить для Жени «Алхимию» Э. Канселье и собрание сочинений Гофмана, издания начала прошлого века, а в Риме в одной букинистической лавочке — редчайший экземпляр первого издания «Нового собрания химических философов» Клода д’Иже с карандашными пометками какого-то безвестного любителя тайных наук.
А среди подарков моего друга почетное место занимает английский перевод «Тайны готических соборов» Фулканелли. К этой работе и к личности ее загадочного автора мы возвращались снова и снова все последние годы. Головин считал, что Фулканелли, кто бы ни скрывался за этим псевдонимом, — это Адепт Королевского искусства, один из величайших мастеров, быть может, пока последний в этом ряду.
Кажущаяся легкость и простота его изложения — всего лишь маска, за которой скрываются знания истинного посвященного. Его ученик Эжен Канселье, до последних дней своей земной жизни свято хранивший тайну своего учителя, — фигура, конечно, меньшего масштаба, но и к нему Женя относился с величайшим вниманием и пиететом, говоря, что о таких людях «никогда ничего нельзя знать наверняка».
Как-то в машине, когда мы вдвоем возвращались из города в «Горки-10», Женя неожиданно сказал: «Пусть хоть все нынешние высоколобые ученые мужи будут в один голос твердить, что алхимия — это сказка, я все равно лучше буду верить в эту сказку, чем в тот проклятый позитивистский бред, который у них называется современной наукой». Сказка длиною в жизнь — вот один из аспектов экзистенции Головина. По моему глубочайшему убеждению, к концу своего земного пути Женя осуществил «Opus в черном», т. е. преодолел самый многотрудный этап алхимической работы, воплотив в себе, по словам Клода д’Иже, «и первовещество и очаг для выполнения великого Делания». И мне этого достаточно, чтобы до конца быть его учеником.
Самым тяжелым ударом судьбы в последние годы стала для Жени смерть Лены Джемаль в начале января 2005 года. Внезапная и беспощадная. Ничто не смогло предотвратить ужасный конец — ни бешеная энергия преданной Жени Дебрянской, ни деятельное участие Лены Головиной, ни помощь многих друзей — все напрасно. И вот Лены не стало. Женя не пошел на похороны, остался дома. Когда мы вернулись, он сказал: «У меня такое чувство, что я лежу в земле, рядом с ней». Это было страшно.
Жене оставалось жить пять лет. Через некоторое время он переехал в квартиру своей первой жены в Орехово. Из Америки вернулась Ирина Николаевна, присутствие которой было просто жизненно необходимо для Головина. Женя по-прежнему много работал, но физически он стал гораздо слабее. Подозреваю, что он перенес инсульт, хотя он никогда не распространялся на тему своих болячек. Женя всегда говорил негромко, но сейчас его речь стала совсем тихой, и он то и дело спрашивал, разборчиво ли он говорит. Да, говорил он вполне разборчиво, а мыслил вообще блестяще, еще лучше, чем раньше, если можно так сказать. В эти годы им были написаны такие глубокие работы, как «Веселая наука. Протоколы совещаний», «Серебряная рапсодия», которую он мне подарил с надписью «Дорогому Сане в благодарность, что живет здесь», и «Мифомания», выход которой совпал с уходом учителя.
В год смерти Лены Джемаль я написал посвященную ей песню «Королева Двора Чудес», которая сначала Жене не понравилась, но впоследствии была им принята и одобрена и включена мной в альбом «Город Х» вместе с Жениными песнями «Драка», «Топот диких коней» и «Таверна Парадиз».
И я пою про Королеву мою, Королеву Двора Чудес… Никогда мир не видел странней Королевы прекрасной моей…