Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 84)

Так как мой отец часто посылал за мной, чтобы меня увидеть, случилось так, что в то время, когда я была у него, он принимал в своем доме королеву Англии[456]. Мне было тогда почти восемь лет. Мой отец сказал духовнику королевы, что, если он хочет получить некоторое удовольствие, ему следует побеседовать со мной и задать мне несколько вопросов. Он мне их задал, и даже очень сложные. Я ответила бы ему, если бы меня не повели к королеве и не сказали ей, что нужно, чтобы Ее Величество потешилось таким ребенком. Она потешилась и, казалось, была так довольна моими живыми ответами и манерами, что стала настойчиво просить у моего отца разрешить ей взять на себя особую заботу обо мне, мне предназначалось стать фрейлиной Мадам[457]. Мой отец сопротивлялся этому так, что рассердил ее. О мой Бог, это Вы позволили моему отцу воспротивиться и этим отвели удар, от чего, возможно, и зависело мое спасение: будучи настолько верующей, какой я была, что могла я делать при дворе, кроме как губить себя?

Меня отправили обратно к урсулинкам, где моя сестра продолжила оказывать мне милость наставлениями. Но из-за того, что она не была наставницей пансионерок и мне не всегда удавалось приходить к ней, я приобрела скверные привычки. Я сделалась лживой, сердитой и неблагочестивой. Я проводила целые дни, не думая о Вас, о мой Боже, который не переставал заботиться обо мне, я впоследствии расскажу об этом, чтобы это стало известно. Я недолго пробыла в этом скверном состоянии, так как забота сестры вернула меня. Я очень любила слушать разговоры о Вас, о мой Боже, и я никогда не пропускала их. Мне никогда не было скучно в Церкви, и я любила молиться Вам и была добра с бедными. Я от природы, впитав с молоком чистоту веры, чувствовала большое несогласие с людьми, чьим принципом было подозрение; и Вы всегда сохраняли для меня эту милость, о мой Боже, несмотря на всю мою неверность.

В конце сада там была капелла, посвященная Чадам Иисусовым. Я там молилась и в течение некоторого времени каждое утро приносила туда свой завтрак и прятала его за Твоим образом; каким же я была еще ребенком, если верила, что приношу огромную жертву, отказывая себе в завтраке. Я тогда была лакомкой, я очень хотела умерщвить свою плоть сама, но не желала, чтобы это сделали другие; это доказывает, сколько во мне тогда было самолюбия. Однажды, когда в этой капелле убрались тщательнее обыкновенного, за иконой обнаружили все то, что я туда принесла. Выяснилось, что это мое, так как нашлись люди, видевшие, как я ходила туда каждый день. Вы, о мой Боже, который ничего не оставляет, не возместив, Вы вскоре с лихвой отблагодарили меня за эту детскую набожность. Однажды мои спутницы, которые были уже взрослыми девушками, развлекаясь, отправились танцевать к источнику, воды которого не считались хорошими, так как туда выливали помои с кухни. Эта клоака была глубокой и закрывалась сверху досками, чтобы не произошло несчастного случая. Когда они вернулись, я захотела сделать так же, как они; но доски проломились подо мной. Я очутилась в отвратительной клоаке, вися на маленьком кусочке доски, всеми силами стараясь удержаться и не задохнуться. О Любовь моя! Не было ли это символом того состояния, в котором я должна была бы жить после? Сколько времени Вы оставляли меня, согласно Вашему пророку[458], в глубоком болоте[459], из которого я не смогла бы выбраться? Не свалилась ли я в эту пропасть, где я была вся покрыта грязью? Но Вы сохранили меня по одной только Вашей доброте: я испачкалась, но не задохнулась; я была на пороге смерти, но смерть не имела никакой власти надо мной. Я могу сказать, о мой Бог, что это была скорее Ваша восхитительная рука, которая поддержала меня в этом ужасном месте, нежели та деревяшка, за которую я ухватилась, ибо она была слишком коротка, и за то долгое время, что я пробыла на воздухе, она без сомнения должна была сломаться под весом моего тела. Я кричала во все горло. Пансионерки, которые видели, что я упала, вместо того чтобы вытащить меня, отправились за сестрами-служанками, эти сестры, вместо того чтобы пойти ко мне, уверившись, что я уже мертва, направились в Церковь предупредить мою сестру, которая была там на молитве. Она первым делом помолилась за меня и затем, взывая к Богоматери, сама полумертвая прибежала ко мне; она была немало удивлена, обнаружив меня посреди этой клоаки, сидящей в грязи, как в кресле. Она восхищалась Вашей добротой, о мой Господь, который чудесным образом поддержал меня. Но увы, как бы я радовалась, если бы эта трясина была единственной, куда я должна была свалиться! Я выбралась из этого места только для того, чтобы попасть в другое, в тысячу раз более опасное. Я платила за покровительство столь особенное самой черной неблагодарностью. О Любовь! Я никогда не оставалась без Вашего терпения, ибо оно бесконечно. Я вскоре позволила Вам разочароваться в том, что Вы меня поддерживали.

Я еще некоторое время оставалась со своей сестрой, подле которой сохраняла любовь и страх перед Богом. Моя жизнь была достаточно спокойной: я потихоньку росла возле сестры; я даже делала большие успехи в те периоды, когда была здорова; ибо я постоянно была больна хворями, настолько быстротечными, чтобы это было экстраординарным. Вечером я чувствовала себя хорошо, а утром меня находили опухшей и с массой других опасных симптомов, прежде всего с температурой. В девять лет у меня случилась кровавая рвота, столь серьезная, что думали о моей скорой смерти; я оставалась очень слабой.

Незадолго до этого времени завистливый враг моего счастья сделал так, чтобы другая сестра, которая была у меня в этом доме, почувствовала ревность и, в свою очередь, пожелала заполучить меня. Хоть она и была доброй, но не обладала талантом обучать детей. Я могу сказать, что это положило конец тому счастью, которое я испытывала в этом доме. Она по началу очень ласкала меня, но все ее ласки не произвели никакого впечатления на мое сердце: другая моя сестра одним лишь взглядом добивалась большего, нежели эта своими ласками и угрозами. Когда она увидела, что я люблю ее меньше, чем ту, которая меня вырастила, она сменила свои ласки на плохое обращение: она больше не желала даже, чтобы я разговаривала с другой своей сестрой, и когда узнавала, что я говорила с ней, то заставляла меня высечь или сама била меня. Я не могла выдержать такого жестокого обращения и платила самой черной неблагодарностью за всю доброту своей сестре по отцу, не видя ее больше. Это тем не менее ничуть не мешало ей выказывать мне свою обычную доброту во время той жестокой болезни, о которой я говорила, когда меня рвало кровью: она делала это тем более добровольно, что видела, что моя неблагодарность была скорее следствием жестокого наказания, нежели испорченности моего сердца. Я думаю, это единственный случай, когда суровое наказание так сильно подействовало на меня, ибо с тех пор моя натура приносила мне больше страданий от той боли, которую я могла причинить кому-либо из тех, к кому была привязана, нежели от той, какую могли причинить мне. Вы знаете, о моя Любовь, что суровость Ваших наказаний никогда не оказывала большого воздействия ни на мой дух, ни на мое сердце: несчастье оскорбить Вас было причиной всех моих скорбей, и это происходило так, что мне казалось, что, если не было бы ни рая, ни ада, я и тогда боялась бы Вашего неудовольствия. Вы знаете даже, что после моих ошибок Ваши милости были мне в тысячу раз более невыносимы, нежели Ваши строгости, и я скорее тысячу раз выбрала бы ад, нежели задела Вас. Моему отцу сообщили обо всем, что происходило между моими сестрами и мной, и отправили меня к нему, где я пробыла почти до десяти лет.

Находясь у своего отца, я становилась все более испорченной. Мои прежние привычки укреплялись день ото дня, и я беспрестанно усваивала новые. Вы постоянно охраняли меня, о мой Боже, во всех вещах, и я не могу взирать без некоторого удивления на то, что вместе со свободой, которую я имела в возможности избегать своей матери, Вы охраняли меня так тщательно, хотя я никогда не была достойна Вашей защиты.

Я недолго пробыла у своего отца, ибо одна монахиня из ордена св. Доминика[460], очень знатного происхождения, и близкие друзья моего отца настоятельно просили его поместить меня под их кров, где она была настоятельницей и могла сама заботиться обо мне и поселила бы в своей комнате, ибо эта дама была очень расположена ко мне. Она знала меня только в лицо и не ведала, насколько я была испорчена, а я нравилась тем, кто меня видел. Как только я оказалась вне прежних обстоятельств, я забыла зло, которое я совершала не столько из склонности, а лишь потому, что поддавалась увлечениям. Этой даме я совсем не показалась плохой, так как я любила церковь и долго оставалась там: но она была так занята своим монастырем, где было много размолвок, что не могла заниматься мной.

Вы послали мне, о мой Боже! вид ветряной оспы, который продержал меня три недели в постели. Я больше даже не думала, чтобы оскорблять Вас. Я осталась совершенно беспомощной, почти без сил, хотя мой отец и моя мать были уверены, что обо мне заботятся надлежащим образом. Эти добрые женщины так сильно опасались ветряной оспы, что не решались приблизиться ко мне. Почти все время я провела, не видя никого, кроме тех часов, когда должны были приносить еду, и одна мирская сестра подавала мне ее и тут же уходила. Благодаря провидению в комнате, где я спала, я нашла Библию. Поскольку я очень любила чтение, то решила прочесть ее. Я читала с утра до вечера. У меня была превосходная память, так что я выучила все, что касалось истории. После моего выздоровления другая дама, видя меня покинутой из-за большой занятости настоятельницы, взяла меня в свою комнату. Коль скоро я нашла в ней разумную особу, с которой я могла побеседовать, и у меня появилось чем заняться, я и не помышляла больше о своих прежних привычках, к которым я не имела другой склонности, кроме той, что мне внушили, и я вновь стала более набожной. Я очень страстно молилась Святой Деве. Я не понимаю, как я была такой: даже в самых сильных своих отступничествах, я молилась и заботилась о том, чтобы часто исповедоваться. С другой стороны, я была очень несчастна в этом доме, так как там не было никого моего возраста, и поскольку другие пансионерки были совсем взрослыми, они очень преследовали меня. Я была так равнодушна к еде и питью, что очень похудела. В отношении одежды у меня был еще и другой крест. <…>