Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 86)
Я исповедалась с глубоким ощущением скорби: я, по-видимому, сказала все, что знала, с потоками слез. Я так изменилась, что меня нельзя было узнать. По собственной воле я не совершала даже малейшей ошибки, и во время исповеди не находилось никаких грехов, которые следовало бы отпустить. Я открылась до самых мельчайших промахов, и Бог оказал мне милость, одолев меня во многих вещах. Оставалась только некоторая вспыльчивость, которую я с трудом поборола. После того, как из-за этой самой вспыльчивости я причинила боль некоторым слугам, я попросила у них прощения, чтобы одолеть в то же время и гнев, и надменность, ибо гнев – порождение гордости. Очень покорный человек не впадает в гнев, поскольку его ничего не раздражает. Так как именно гордыня последней умирает в нашей душе, внешняя вспыльчивость также уходит последней. Но очень смиренная душа не может найти в себе гнева: ей нужно приложить усилие, чтобы рассердиться; и когда она захочет этого, то с силой ощутит, что этот гнев происходит от тела, минуя душу, и что он не имеет никакого отношения ни к сущности, ни даже к какой-нибудь эмоции из числа худших.
Есть люди, которые считают себя очень кроткими, потому что им ничто не досаждает: я говорю сейчас не об этих людях, во всем походящих на святых, но не проверенных еще досадой, которая может проявить в них огромное количество недостатков, которые они считали уже погребенными, но которые только спали, поскольку ничто не способствовало их пробуждению.
Я запиралась на целые дни, чтобы почитать и помолиться: я раздавала все, что имела, бедным, забирая для этого даже белье из дома. Я обучала их катехизису и, когда мои родители отсутствовали, оставляла есть вместе с собой и прислуживала им с большим уважением. Я прочла в это время работы святого Франциска Сальского[464] и жизнеописание мадам де Шанталь[465]. Как раз оттуда я узнала, как молиться. Я просила своего исповедника научить меня, как это делать, но, поскольку он не делал этого, я сама старалась делать это как можно лучше. Но, как мне тогда казалось, это не удавалось, так как я ничего не могла себе представить, и убеждала себя, что не могу молиться, не создавая чувственного образа и без глубоких рассуждений. Эта трудность долгое время причиняла мне много боли. Я была тогда очень прилежной и молилась Господу с просьбой послать мне дар молиться. Все, что было написано в жизнеописании мадам Шанталь, очаровало меня; и я еще настолько была ребенком, что верила, будто должна проделать все, что там описано. Все обеты, какие она только давала, я повторила тоже, как, например, такой – всегда стремиться к совершенству и в любых случаях исполнять волю Божью. Мне еще не было двенадцати лет, но я тем не менее бичевала себя в меру своих сил. Однажды я прочла, что она написала имя Иисуса у себя под сердцем, следуя совету супругов: «положи меня, как печать, на сердце»[466], и что она взяла раскаленное железо, которым выжгла святое Имя. Я осталась очень удручена тем, что не могу сделать то же самое. Я решила написать святое и восхитительное Имя жирными буквами на куске бумаги, с помощью лент и толстой иглы приколола его к коже в четырех местах, и он долго оставался прикрепленным таким образом.
Я не думала ни о чем другом, кроме как сделаться монахиней, и очень часто ходила к визитанткам просить, чтобы они хорошенько меня испытали: так как любовь, которую я испытывала к св. Франциску Сальскому, не позволяла мне думать о каком-то другом монастыре. Я тайком уходила из дома, чтобы отправиться к этим монахиням-визитанткам, и очень их просила взять меня, но, хотя они были рады меня видеть и даже рассматривали мое пребывание как временное преимущество, они никогда не позволяли мне войти в их обитель так как весьма боялись моего отца, зная, как сильно он меня любит, и из-за того, что я была слишком молода, ибо мне только что исполнилось двенадцать. У них в доме была тогда племянница моего отца, на которую я возлагала очень большие надежды. Она была весьма добродетельна; и судьба, которая не была благосклонна к ее отцу, поставила ее в некоторую зависимость от меня. Она разгадала мои намеренья и мое желание быть монахиней. Поскольку мой отец некоторое время отсутствовал, а мать была больна, я находилась под ее присмотром, и она опасалась, что ее обвинят в том, что она дала повод к таким мыслям или по меньшей мере их поддерживала, ибо мой отец так этого боялся, что, хотя он ни за что на свете не хотел мешать моему истинному предназначению, не мог без слез слышать, что я стану монахиней. Моя мать была к этому более равнодушна. Кузина отправилась к моему исповеднику, чтобы просить его отговорить меня идти к визитанткам. Он не отважился на это из страха настроить против себя этот монастырь, так как они уже считали меня своей. Когда я шла на исповедь, он не захотел отпускать мне грехи, говоря, что я ходила к визитанткам одна и окольными дорогами. Я была так наивна, что поверила, будто совершила чудовищное преступление, так как отпущение грехов не было получено. Я вернулась столь удрученная, что моя кузина не могла меня успокоить. Я не прекращала плакать до следующего дня. Когда утром я отправилась к своему исповеднику, то сказала ему, что не могу жить без отпущения грехов, и попросила его дать свое согласие. Он не исповедовал меня, пока я его не заставила. Он сразу исповедал меня. Я, между тем, все время хотела быть монахиней и очень просила свою мать отпустить меня в монастырь, но она не хотела из страха расстроить моего отца, который был в отъезде, и все время откладывала решение до его возвращения. Когда я увидела, что не могу ничего добиться, то подделала подпись своей матери и подменила письмо, в котором она якобы умоляла этих дам принять меня, извиняясь за мою болезнь, если она не пройдет сама собой, но настоятельница, доводившаяся родственницей моей матери, которая хорошо знала ее подпись, быстро разоблачила мой невинный подлог.
Часть 3
Конец XVII – начало XIX в
Воспоминания о детстве в эпоху Просвещения
Генетическая связь между идеями и духовными исканиями в XVII и XVIII вв. столь же очевидна, как и ощущение глубокого разрыва между этими столетиями. Наступление эпохи Просвещения было связано с действительным распространением рационалистических воззрений в самых широких слоях общества. Вера постепенно уступала свои теоретические позиции научным концепциям, объяснявшим мир без обращения «к гипотезе о существовании Творца». Человек становился объектом не столько религиозного внушения, сколько пристального изучения, как с точки зрения новых наук – педагогики, политики, психологии, так и традиционных, но все более секуляризировавшихся философии, этики и педагогики. Осмысление природы человека оживило идеи ренессансного антропоцентризма, не порывавшего с верой, но рассматривавшего человеческую личность и мораль автономно по отношению к религии. Просвещение пошло значительно дальше в полемике с религиозной доктриной и в отрицании ее (не говоря уже об острой антиклерикальной критике), что привело к заметной секуляризации общественного сознания. Светским духом была проникнута в XVIII в. и жизнь самой церкви, утратившей во многом профетический пыл, – с ее галантными аббатами, скептицизмом и индифферентизмом духовенства, вовлеченностью его в политические интриги. Искреннее религиозное рвение находило свое прибежище в пиетизме набожных протестантов, янсенизме католиков, истовой вере баптистов, а также в народной среде, слабо затронутой просветительской пропагандой.
Ряд важнейших идей, выдвинутых теоретиками английского и французского Просвещения (Локком, Руссо, Вольтером, Смитом,
Беркли, Юмом), оказал глубокое воздействие на формирование новых общественных и воспитательных идеалов. Одной из самых привлекательных для просветителей задач становится анализ природы и эволюции человека. В противовес средневековой доктрине его изначальной греховности и порочности, они выдвигают тезис о красоте, разумности человеческого существа, наделенного от природы разнообразными способностями. Его апология дополняется картиной равенства людей и гармонии первозданного общества. В то же время, наряду с оптимизмом, мыслителям Просвещения был присущ и трезвый реализм в оценке сущности человека: признание того, что тот, будучи от рождения ни порочен, ни добродетелен, может свободно развиваться в любом направлении, как совершенствуясь, так и деградируя. Он способен парадоксальным образом сочетать в душе высокое и низкое, бесконечно меняясь. Такой неоднозначной натурой признавал себя Ж.-Ж. Руссо: «Я… был… презренным и низким, когда им был, добрым, благородным, возвышенным, когда был им». [467]
Руссо создал одну из самых популярных в литературе XVIII в. концепцию «естественного человека», «доброго дикаря», который, будучи с детства взращен в природной среде, в простоте сельской жизни, неизбежно вырастает мягким, не склонным к порокам и излишествам, разумным и целомудренным, и лишь впоследствии столкновение с более сложной реальностью может развратить и искалечить его нежную душу. Несмотря на едкую критику этой идиллической картины, созданной Руссо (в частности Вольтером и Гиббоном), она оказала колоссальное воздействие на художественную литературу Просвещения, в том числе и на ряд жизнеописаний, приводимых ниже.