Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 85)

После того как я провела в этом доме около восьми месяцев, мой отец забрал меня оттуда. Моя мать стала держать меня подле себя. Некоторое время она была очень довольна мной и любила меня несколько больше, так как находила меня в своем вкусе. Она по-прежнему постоянно предпочитала мне моего брата; это было так заметно, что каждый находил сие скверным, ибо, тогда как я была больна и находила что-нибудь по своему вкусу, мой брат просил это же; и, хотя он чувствовал себя хорошо, меня заставляли отдавать ему это. Он причинял мне и множество других обид. Однажды он заставил меня залезть на империал[461] кареты, затем сбросил на землю: он задумал меня убить; я, однако, получила только ушибы, без ран, ибо после падений, которые со мной случались, у меня никогда не было серьезных ранений. Это была Ваша помогающая рука, о мой Господи, которая поддерживала меня. Казалось, что Вы совершаете со мной то, о чем Вы говорили через Вашего царского пророка[462], что Вы подставите руку под праведника, дабы не поранился он, когда упадет[463]. В другой раз он избил меня: моя мать ничего не сказала ему на это. Такое поведение ожесточало мою натуру, которая без этого была бы кроткой, я забывала делать добро, говоря, что от этого я не стану лучше. О Боже! лишь ради Вас одного я делала добро, затем я прекратила его делать, ибо я не видела больше для себя причины творить его. Если бы я извлекла пользу из мучительного поведения, которое Вы сохраняли в отношении меня, я бы значительно продвинулась вперед: это не только не сбило бы меня с толку, но послужило бы тому, что заставило бы меня вернуться к Вам. Я ревновала своего брата, так как не было случая, чтобы моя мать не подчеркнула различие между ним и мной. Так что получалось, будто он всегда поступает хорошо, а я всегда плохо: горничные моей матери, ухаживая за нами, были ласковы с моим братом и грубы со мной. Я и вправду была плохой, так как впадала в свои прежние грехи, лгала и гневалась. Наряду со всеми этими грехами, я не прекращала добровольно подавать милостыню и очень любила бедных. Я молилась Вам, мой Боже, с усердием, и мне нравилось слушать беседы о Вас и читать полезные книги.

Я ничуть не сомневаюсь, что столь противоречивое поведение, столь длительная непостоянность, столько милостей и столько несправедливости удивляют вас, Господь, но Вы еще больше удивились, когда Вы увидели, что этот образ действий с возрастом укреплялся и что разум, вместо того чтобы исправить такое неразумное поведение, служил только для усиления и увеличения моих грехов. Казалось, о мой Боже, что Вы удваивали Ваши милости по мере того, как увеличивалась моя неблагодарность. Во мне происходило то же, что случается с осажденными городами. Вы осаждали мое сердце, и мне не оставалось ничего, кроме как защищаться от Ваших атак. Я выстроила укрепления в этом жалком месте, каждый день удваивая свою несправедливость, чтобы помешать Вам занять его. Когда казалось, что Вы уже одержали победу в этом неблагодарном сердце, я устраивала ответный огонь. Я ставила преграды, чтобы остановить Вашу доброту и помешать течению Ваших милостей; нужно было быть по меньшей мере Вами, чтобы их разбить, о моя божественная Любовь, которая Вашим священным огнем делалась сильнее самой смерти, до которой грех доводил меня много, много раз.

Я не выношу, когда говорят, что мы не свободны, сопротивляясь милостям. У меня только и был долгий и пагубный опыт моей свободы. Это правда, что есть милости благодарности и вознаграждения, которые не нуждаются в свободе человека, так как они получаются без ведома человека, который не подозревает о них, пока не получит. Я так мало желала добра, что малейшая атака приводила меня в замешательство. Как только я оказывалась вне неблагоприятных условий, я более не думала о зле и открывала свои уши для благодати, но закрывала все дороги в свое сердце, чтобы не слышать больше Вашего тайного голоса, который звал меня, о мой Боже! И, вместо того чтобы бежать от обстоятельств, я искала их, и мне позволялось идти к ним.

Наша свобода вправду очень губительна. Вы поддерживали жестокое обращение со мной, чтобы заставить меня вернуться к Вам, но я не сумела этим воспользоваться, ибо я была вся в делах моей нежной юности либо по болезни, либо из-за гонений. Девушка, которая ухаживала за мной, причесывая, била меня, заставляя поворачиваться исключительно с помощью пощечин: все были заодно, чтобы заставить меня страдать. Но я, вместо того чтобы вернуться к Вам, о мой Господи, печалилась, и мой характер ожесточался. Мой отец ничего не знал обо всем этом, так как его любовь ко мне была столь велика, что он не перенес бы этого. Я очень его любила, но в то же время так боялась, что вовсе не разговаривала с ним. Моя мать часто жаловалась ему на меня, но получала от него один и тот же ответ: «В сутках всего 24 часа, она еще убедится». Такое строгое обращение было не самым несносным для моей души, хотя очень ожесточало мой характер, который был очень покладистым; но причиной моих утрат было то, что, будучи не в состоянии долго находиться с людьми, которые плохо со мной обращались, я укрывалась у тех, которые ласкали меня, а потом оставляли.

Мой отец, видя, что я становлюсь взрослой, отправил меня на время поста к урсулинкам, чтобы я приняла первое причастие на Пасху, когда мне должно было исполниться полных 11 лет. Он отдал меня в руки своей дочери, моей дражайшей сестры, которая удвоила свои заботы, чтобы сделать все возможное для подготовки меня к этому событию. Я больше не мечтала, о мой Боже, чтобы мне было дано все Ваше благо; я часто ощущала борьбу своих хороших наклонностей против пагубных привычек, я даже ощущала некоторое раскаяние. Поскольку я проводила почти все время со своей сестрой, и пансионерки старшего класса, в котором я находилась, хотя и была их младше, были очень разумными, постольку и я становилась весьма разумной с ними. Это, конечно, преступление, что меня плохо учили, ибо у меня была склонность к добру и я любила все хорошее. Разумное поведение меня устраивало: мне позволяли легко зарабатывать на сладости, и моя сестра, не прибегая к строгостям, заставляла меня без всякого сопротивления выполнять все ее просьбы. Наконец, на Пасху с большой радостью и благочестием я приняла первое причастие, которому предшествовала коллективная исповедь. Меня оставили в этом доме до Троицына дня, но поскольку другая моя сестра была наставницей второго класса, она попросила, чтобы в ее неделю меня отправили в ее класс. Манеры моих сестер, столь несхожие, остудили мой первый задор. Я больше не чувствовала этого нового пыла, о мой Боже! который ощутила во время первого причастия. Увы! он длился совсем недолго, ибо мои проблемы повторялись. Меня отняли от религии.

Моя мать находила меня весьма рослой для своего возраста и, скорее по собственному капризу, нежели согласно обычаю, заботилась лишь о том, чтобы вывести меня в свет, присмотреть мне пару и хорошо пристроить. Она была полна самого дурного самодовольства в отношении той красоты, которой Вы наделили меня, о мой Господи, и хвалить и благословлять за которую следует только Вас, но она, однако, и для меня была источником гордости и суетности. Представилось множество партий, но, поскольку мне не было двенадцати лет, отец не хотел о них и слушать. Я очень любила чтение и почти каждый день запиралась одна почитать во время отдыха.

Тот, кто завершил мое полное привлечение к Богу, по крайней мере на какое-то время, это племянник моего отца (чья жизнь описана в Реляции иностранных миссий под именем месье Шамессона, хотя его звали Туасси), остановившийся с месье епископом Гелио-польским у нас, проездом в Кошиншин. Меня не было дома, против обыкновения я прогуливалась со своей подругой. Когда я вернулась, он уже уехал. Мне рассказали о его святости и о вещах, о которых он рассказывал. Меня так это тронуло, что я думала, что умру от горя. Я проплакала весь остаток дня и всю ночь. Я поднялась рано утром и совершенно безутешная отправилась к своему исповеднику. Я сказала ему: «Что, отец мой? Стоит ли говорить, что я сама погубила себя в своей семье? Увы! помогите мне спасти себя». Он был очень удивлен, увидев меня столь удрученной, и утешил меня как только мог, ибо он не верил, что я так дурна, как это было на самом деле, так как в самых тяжких своих неприятностях я обладала покорностью, я четко повиновалась, заботилась о том, чтобы чаще исповедоваться, и, с тех пор как я стала ходить к нему, моя жизнь стала более налаженной. О возлюбленный Боже, сколько раз Вы стучались в дверь моего сердца, которая была закрыта для Вас? Сколько раз Вы пугали скоропостижной смертью? Но это производило только мимолетное впечатление: я вскоре возвращалась к своему вероломству. Вы захватили меня в этот раз, и я могу сказать, что Вы овладели моим сердцем. Увы! никакую боль я не чувствовала, разочаровывая Вас! Какие сожаления! Какие рыдания! Кто не поверил бы, увидев меня, что моя исповедь должна будет длиться всю жизнь? Почему не забрали Вы это сердце, о мой Боже? Я так легко отдала его Вам, и если Вы взяли его тогда, то почему опять позволили ему вырваться впоследствии? Были ли Вы достаточно сильны, чтобы удержать его? Но, возможно, Вы хотели позволить мне сделать это самой, заставив добиваться Вашего милосердия, и чтобы глубина моей неправедности послужила трофеем Вашей доброты.