Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 83)

Как только я вернулась к отцу, моя мать, как и раньше, оставила меня на попечение слуг, поскольку там была девушка, которой она доверяла. Я не могу удержаться указать здесь на ошибку, которую совершают матери, под предлогом набожности или занятости, не придавая значения тому, чтобы держать дочерей подле себя. Ибо невероятно, чтобы моя мать, будучи столь добродетельной, могла так забросить меня, если понимала, что это неправильно. Я не могу также помешать себе осудить эти несправедливые предпочтения одного ребенка перед другим, которые приводят к разделу и утрате семьи, вместо того, чтобы объединять сердца и поддерживать любовь к ближнему.

Отчего я не могу заставить понять отцов и матерей и всех желающих руководить юностью то зло, которое они причиняют, не обращая внимания на поведение детей, надолго теряя их из виду и не занимаясь ими? Это небрежение означает потерю почти всех юных девушек. Сколько среди них тех, которых можно назвать подобным ангелам, и тех, кого свобода и праздность делают сущими демонами? И что самое печальное, матери, притом набожные, губят себя тем, через что должны были спастись: они создают беспорядок в том, что должно обеспечивать их хорошее поведение; и, так как они имеют некоторую склонность молиться с самого начала, они впадают в две крайности. Первая – стремление удержать детей в церкви столь же долго, сколько времени они проводят там сами, что вызывает у тех отвращение к благочестию, каковое я видела у многих людей, которые, как только становились свободными, бежали от церкви и молитв, как черт от ладана. Это происходит так же, как если бы они настолько объелись мяса, что не могли бы больше на него смотреть, ибо их желудок не приспособлен для такой пищи, и нужны силы, чтобы ее переварить. Им можно простить такую неприязнь, ибо, хотя они на самом деле способны, они не желают еще раз подвергаться такому испытанию. С этим связано еще и то, что матери, стремящиеся удерживать дочерей так крепко, что не дают им никакой свободы, уподобляют их тем птицам, которых держат в клетках и которые, сумев как-то выбраться и улететь, больше никогда не вернутся. Вместо этого необходимо, пока они еще маленькие, время от времени давать им простор, дабы их приручить: и поскольку их крылья еще слабы и за их полетом можно проследить, то будет легко их поймать, пока они не скрылись, и этот небольшой полет убедит их возвращаться обратно, в их клетку, и их заточение станет приятным. Я убеждена, что нужно поступать так же и по отношению к юным девушкам, чтобы матери никогда не выпускали их из виду, но чтобы давали достаточную свободу, чтобы они их хорошо поддерживали без притворства, и они вскоре увидят плоды такого образа действий.

Следующая крайность представляет собой еще большую опасность. Дело в том, что благочестивые матери (я не говорю о тех, кто предается собственным наслаждениям, удовольствиям и суетным развлечениям века, ибо их существование более вредно для дочерей, чем отсутствие матерей, – я говорю о тех набожных, которые желают служить Господу по-своему, подчиняясь воле Божьей); говорю вам, они проводят все время в церкви, в то время как их дочери только и думают, как согрешить перед Богом. Они принесли бы большую славу Господу, если бы помешали им грешить. Что это за жертва, если она неправедна? Если бы они молились, никогда не отталкивая от себя дочерей, если бы относились к ним по-родственному, а не как к рабыням, если показывали бы, что радуются их развлечениям. Такое поведение заставило бы дочерей их любить присутствие своих матерей, не стремясь их избегать, и, находя много радостей подле них, не мечтать найти их где-то еще. Необходимо заботиться, чтобы их ум был занят вещами полезными и приятными, это помешает им забить себе голову чем-то дурным. Нужно каждый день заставлять их немного заниматься полезным чтением и около четверти часа молиться, скорее эмоционально, нежели вдумчиво. О, если бы обращались с ними таким образом, сразу пресекая стремление к распутству! Больше не было бы ни скверных дочерей, ни плохих матерей. Поскольку дочери сами становятся матерями, они воспитывали бы своих детей так же, как были воспитаны сами. Не было бы больше раздоров и скандалов, в семьях все стали бы вести себя одинаково. Это поддерживало бы союз, в отличие от несправедливых предпочтений, оказываемых детям, которые порождают зависть и скрытую ненависть, со временем лишь возрастающую и сохраняющуюся до самой смерти. Сколько видно детей, кумиров семьи, которые делаются властителями и тиранами над своими братьями, как над рабами, по примеру отцов и матерей? Вы сказали бы, что одни становятся слугами у других. Часто получается, что такой обожаемый ребенок превращается в бедствие для мам и пап, а тот, кто был забыт и покинут, вскоре оказывается настоящим утешением.

Если бы жили так, как я описала, не пришлось бы приводить детей в религию силой и жертвовать одними ради возвышения других. Этим сняли бы беспорядки в монастырях, так как там не было бы больше никого, кроме людей, преданных Богу и чьим призванием было бы поддерживать Его. Вместо этого эти люди, видящие призвание в своих детях, становятся причиной их разочарования и проклятия из-за ненависти, которую те сохраняют к своим братьям и сестрам, являющимся невольной причиной их несчастий, преходящих и вечных. О, отцы и матери, какие основания есть у вас, чтобы поступать так? Этот ребенок, скажете вы, обижен природой, по какой причине мы должны его любить и жалеть больше. Возможно, это вы – причина его опалы, тогда увеличьте вашу милость по отношению к нему, ведь Бог дал вам его, чтобы он был объектом вашего сострадания, но не ненависти. Не слишком ли ему обидно видеть себя лишенным природных преимуществ, которыми обладают другие, и без ваших жестокостей, увеличивающих его скорби своими поступками? Этот ребенок, которого вы презираете, будет один день святым, а на другой может стать сущим дьяволом.

Моей матери были свойственны обе эти крайности, так как она позволяла мне целый день быть вдали от нее со слугами, которые не могли научить меня ничему хорошему, но лишь приучить к дурному. Я была такова, что хорошие примеры привлекали меня, и, увидев нечто хорошее, я старалась этому следовать, даже не помышляя ни о чем плохом; но видя, что вокруг делаются дурные вещи, я забывала о добре. О Боже, какой опасности я подверглась бы тогда, если бы мое детство не служило тому противодействием! Вы рассеяли, о мой Боже, невидимой рукой все рифы.

Так как моя мать не проявляла любви ни к кому, кроме моего брата, и не выказывала по отношению ко мне никаких свидетельств нежности, я сама стремилась избегать ее. Правда, мой брат был приятнее меня, но та чрезвычайная любовь, которую она питала к нему, закрыла ему глаза на мои внутренние качества, так что он мог видеть только недостатки, которые не имели бы никакого значения, если бы обо мне заботились. Я часто болела и все время подвергалась тысяче опасностей, однако же, я не причиняла, мне кажется, другого зла, кроме болтовни о множестве вещей, как мне казалось, занятных, ради развлечения. Моя свобода росла с каждым днем, и это зашло так далеко, что однажды я покинула дом и ушла на улицу играть с другими детьми, в глазах которых в моем рождении не было ничего необычного. Вы, о мой Боже, который постоянно заботился о ребенке, беспрестанно принадлежавшем Вам, позволили, чтобы мой отец заметил меня, приехав домой: так как он очень нежно любил меня, то был так расстроен, что, не сказав никому ни слова, тотчас отвез меня к урсулинкам.

Мне было тогда почти семь лет. У меня были там две сестры монахини, одна дочь моего отца, а другая – моей матери, так как каждый из моих родителей к тому времени, как они поженились, однажды уже состоял в браке. Отец оставил меня на попечение своей дочери, которая, могу вам сказать, была одной из самых способных и духовных и наиболее подходящей для воспитания девочки. Это было для меня, о мой Боже, свидетельством Вашего провидения и Вашей любви и первой возможностью для моего спасения. Поскольку она очень меня любила, эта привязанность позволила ей открыть во мне множество качеств, которыми Вы наделили меня, о мой Боже, по одной Вашей доброте. Она старалась их развить. Я думаю, что, если бы я и раньше была в таких надежных руках, я стала бы в той же мере добродетельной, в какой впоследствии приобрела много вредных привычек. Эта добрая девушка тратила все свое время на то, чтобы наставлять меня в благочестии и в науках, доступных моему пониманию. Она обладала природными талантами, которые были хорошо развиты, к тому же она была необычайно набожная, и ее вера была из самых великих и из самых чистых. Она отказывалась от всех удовольствий, чтобы побыть со мной и побеседовать, и ее любовь ко мне была такова, что, если ей удавалось найти, о чем бы со мной поговорить, для нее было большим удовольствием быть подле меня, нежели где-либо еще. Если я давала ей какой-нибудь приятный ответ, чаще случайно, нежели по настроению, она верила, что ей с лихвой оплатились все ее беды. Наконец, она наставляла меня так хорошо, что некоторое время спустя почти не осталось вещей, которых я не ведала, но которые мне полагалось знать, и там даже было несколько знатных пожилых людей, которые не могли ответить на вопросы, на которые отвечала я.