Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 72)

Брак Люси Хатчинсон был счастливым, отношения между супругами отличала доверительность, общность духовной жизни. Как многие современники, Люси искала свой путь к вере и в 1646 г. присоединилась к баптистам, убедив мужа последовать ее примеру. После Реставрации Люси удалось своими хлопотами и мольбами (она даже написала письмо спикеру парламента) отсрочить заключение полковника. Когда его все же заключили в тюрьму, она пыталась добиться разрешения разделить с ним его камеру и каждый день приходила проведать мужа.

Наиболее знаменитое произведение Люси Хатчинсон – несомненно, жизнеописание ее мужа. Но сочинение миссис Хатчинсон не уникально. Она сама упоминает однотипные записки роялистки Маргарет Кавендиш. Известны и подобные воспоминания Анны Фэншо. Однако литературный талант Хатчинсон не ограничился только составлением жизнеописания. Люси была одной из ученейших женщин своего времени, владея кроме латыни и французского греческим и древнееврейским языками. Ее перу принадлежат переводы Лукреция и Вергилия, несколько религиозных трактатов, стихотворения и частично сохранившаяся автобиография.

Первый издатель записок (в 1806) был прямым потомком Джулиуса Хатчинсона, сына сводного брата полковника. В свод записей Люси Хатчинсон, найденный им в родовом поместье, входили: 1) жизнеописание полковника Хатчинсона, 2) дневник, 3) две книги на чисто религиозные сюжеты и 4) фрагмент автобиографии самой миссис Хатчинсон, отрывок из которого публикуется в антологии[415].

Жизнь Люси Хатчинсон, описанная ею самой

Я часто возвращаюсь к размышлениям о привилегии быть рожденной и воспитанной такими замечательными родителями, с великой благодарностью за эту милость и стыдом за то, что ничего больше не прибавила к ней. После того как моя мать родила троих сыновей, ей очень сильно хотелось иметь дочь, и, когда женщины при моем рождении сказали ей, что у нее девочка, она приняла меня с великой радостью; и так как у меня были более яркие цвет лица и внешность, чем обычно у столь маленьких детей, то няньки вообразили, что я не выживу, а моя мать возлюбила меня еще нежнее и больше старалась нянчить меня сама. Как только меня отняли от груди, взяли француженку ухаживать за мной, и меня научили говорить и по-французски, и по-английски. Моя мать, пока носила меня под сердцем, видела сон, что она гуляет в саду с моим отцом и что звезда спустилась в ее руку, и с другими подробностями, которые я, хотя и слышала часто, не потрудилась точно запомнить; только мой отец сказал ей, будто ее сон означает, что у нее будет дочь необыкновенного положения; что, подобно другим таким пустым предсказаниям, привело так же далеко, как и само его исполнение, ибо мои мать и отец, вообразив тогда меня красивой и более обыкновенного понятливой, приложили все свои усилия и не жалели никаких средств, чтобы улучшить мое образование, которое обеспечило мне восхищение тех, кто льстил моим родителям. К четырем годам я читала по-английски в совершенстве и имела прекрасную память – меня носили на проповеди, я же, хотя и очень маленькая, могла запомнить и повторить их с точностью; и, обласканную, любовь к хвалам подстегивала меня и заставляла слушать более внимательно[416]. Когда мне было около семи лет, насколько я помню, в одно время у меня было восемь учителей по разным предметам, языкам, музыке, танцу, письму и рукоделию[417], но мой гений полностью сторонился всего, кроме чтения книг, к которым я стремилась столь горячо, что моя мать, полагая, что это вредит моему здоровью, умеряла меня; но это скорее только подзадоривало меня, чем сдерживало, и каждую минуту, которую я могла урвать от игр, я посвящала любой книге, которую находила, когда мои собственные были заперты от меня под замок. После обеда и ужина у меня был еще час, разрешенный для игр, и тогда я украдкой забиралась в тот или иной уголок, чтобы почитать. Мой отец хотел, чтобы я учила латынь[418], и, хотя капеллан моего отца, мой наставник, был жалким тупицей, я была так способна, что превзошла братьев, которые учились в школе. Мои братья, обладавшие изрядным умом, стремились превзойти тот успех, которого я достигла в учении, что весьма радовало моего отца, хотя моя мать была бы более довольна, если бы я не настолько полно отдавалась ему и не забывала из-за этого другие искусства; что касается музыки и танца, я преуспела в этом весьма слабо и никогда не прикасалась к лютне или харпсикордам [род клавесина. – П. Л.], если только мои учителя не занимались со мной, что касается иголки, я абсолютно ее ненавидела; я презирала игру в компании других детей, и, когда меня заставляли развлекать тех, кто приходил ко мне в гости, я утомляла их более строгими замечаниями, чем их матери, и рвала их кукол на куски, и держала детей в таком почтении, что они были рады, когда я резвилась в более взрослой компании, для которой я больше подходила; и, живя в доме, где было много людей острого ума и очень полезные серьезные разговоры, частые за столом моего отца и в гостиной моей матери, я была очень внимательна ко всему и схватывала вещи, которые потом произносила к великому восхищению многих, которые принимали мою память и подражание за проявление ума. Господу было угодно, чтобы посредством добрых наставлений моей матери и проповедей, на которые она меня водила, я была убеждена, что знание Господа является высшим учением, и соответственно предавалась ему и практике того, чему меня учили: моей привычкой было помногу наставлять служанок моей матери и переводить их досужие разговоры на достойные предметы; но я думала, что, после того как сделала это в Господний день [воскресенье] и каждый день выполняла положенные задания читать и молиться, я могла свободно заниматься чем угодно, если только это не было грехом. Ибо в то время я не считала пустым занятием разговор, не являющийся очевидно недобродетельным, я не считала грехом учить или слушать забавные песенки или любовные сонеты и стихи[419], и сотню вещей подобного рода, в чем я была столь способна, что стала поверенной во всех любовных делах, устраивавшихся в среде молодых женщин, прислуживавших матери, и среди них не было ни одной, что не имела бы много любовников и сколько-нибудь особенных друзей, любимых более других. <…>

Мери, Графиня Уорик

(1625–1679)

Графиня Уорик начала работу над своими мемуарами, озаглавленными впоследствии «Некоторые подробности из жизни Мери, графини Уорик», в феврале 1671 г. В основу главной части ее сочинения, написанной с 1673 по 1674 г., лег подробный дневник, который она вела с юных лет. Мы располагаем весьма скудными сведениями о ее детстве, поскольку первые записи в дневнике, а соответственно и самое начало мемуаров (графиня дает очень краткую, традиционную для всех произведений этого жанра справку о своих родителях и первых годах жизни) относятся ко времени, когда ей исполнилось тринадцать—четырнадцать лет и в ее жизни появился первый претендент на ее руку. Прилагаемый ниже отрывок представляет собой поистине трогательный образец любовной истории юной барышни из хорошего семейства, написанный в духе и в соответствии с романами того времени[420].

Некоторые подробности из жизни Мери, графини Ууорик

Я родилась 8 ноября 1625 г. в Йохолле, в Ирландии; моего отца звали Ричард Бойл, граф Корк, а мать – Катерина Фентон. Отец был вторым сыном мистера Роджера Бойла, а мать – единственной дочерью сэра Джефри Фентона.

Мой отец, будучи младшим сыном младшего сына, который был лишь простым херефордским джентльменом, после смерти отца воспитывался, благодаря заботе своей матери, в Кембридже, затем он учился в «Судебных Иннах»[421], откуда, благодаря Провидению, вернулся в Ирландию, где, как магистр, имел двадцать семь фунтов и три шиллинга; но затем Господь настолько приумножил его состояние в этой стране, что он стал получать около двенадцати тысяч фунтов в год и был сделан Лордом Казначеем Ирландии, а также одним из двух Лордов Верховных Судей в этом королевстве.

Моя мудрая и, как мне рассказали, набожная мать умерла, когда мне было около трех лет, и некоторое время спустя, благодаря нежной заботе моего снисходительного отца, я была отправлена, для того чтобы получить хорошее и религиозное воспитание, к благоразумной и добродетельной даме, миледи Клейтон, которая, будучи бездетной, вырастила меня, делая для меня так много, как если бы она была мне родной матерью, весьма заботясь о том, чтобы дать мне приличное образование. Под ее наблюдением я оставалась в городке Маллоу, в графстве Манстере[422], до тех пор пока, как я думаю, мне не исполнилось одиннадцать лет, после чего мой отец отозвал меня оттуда к моему великому огорчению, ибо я очень привязалась к этой даме, ставшей для меня доброй матерью.

Вскоре мой отец со своей семьей переехал в Англию и поселился в Дорсетшире[423], в купленном там доме под названием Сталбридж; и туда, когда мне было тринадцать или четырнадцать лет, прибыл, чтобы склонить меня к замужеству, некий мистер Хамблтоун, сын милорда Кланденбойса, ставший впоследствии графом Кланбраселом. Несколько лет назад наши отцы договорились поженить нас, когда я достигну брачного возраста, при условии что мы будем согласны, после того как увидим друг друга. И теперь он, по повелению своего отца, возвращался из Франции, чтобы встретиться с моим отцом, который оказал ему весьма любезный и внимательный прием, относясь к нему как к зятю, решив вдруг, что мы поженимся, и позволяя ему ухаживать за мной, приказав мне относиться к нему как к будущему мужу. Мистер Хамблтоун (возможно, повинуясь своему отцу) задумал покорить меня чрезвычайно изысканными ухаживаниями, и, если он не притворялся весьма умело, я не была ему противна, ибо он демонстрировал мне глубокое чувство. Его признания в нежных чувствах были для меня очень нежелательны, и хотя он сделал мне, надеясь на согласие, весьма выгодное предложение (ежегодный доход с выделенного ему поместья составлял семь—восемь тысяч), тем не менее вся его доброта ко мне не могла примирить меня с мыслью иметь его мужем, несмотря на то что мой отец очень на этом настаивал. Мое отвращение к нему было огромным, хотя я и не могла объяснить его причину отцу.