Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 119)

Кафедрой богословия заведовал профессор Гамильтон, недавнее назначение которого вызвало всеобщее удовлетворение, вследствие его прекрасных личных качеств и эрудиции. Он читал курс лекций по теологии на основе текстов Пиктета четыре раза в неделю, а раз в неделю по библеистике[644]. Первое требовало плотного графика, так что я думаю, он не закончил своего изложения системы менее чем за пять или шесть сессий. Его лекции по критике Библии, составленные по-английски, хотя основательные и ученые, возможно, слишком подробно вводили в словесную и дискуссионную критику…

Д-р Каминг, королевский профессор богословия, в соответствии со своим титулом, читал лекции по церковной истории раз в неделю в течение четырех месяцев. Так как посещение этого предмета не было обязательным для квалификационных экзаменов, на лекциях присутствовали немногие студенты-богословы. Лекции были написаны на латыни, но после первой профессор начинал вступление повторением краткого содержания предыдущей лекции на английском. Эта практика, казалось, предполагала уступку мнению, которое я высказал относительно преимущества использования родного языка в академическом образовании.

Несмотря на сравнительно неудачное положение Эдинбургского университета в период, о котором я пишу, эти влияния [в смене языка обучения] тогда только начинали сказываться, завоевывая ему высокую репутацию как центра образования, которой он пользуется в настоящее время. Притоку многих студентов из всех точек Британии и даже некоторых с континента в Эдинбург в особенности способствовала слава д-ра Александра Монро, профессора анатомии. Он читал на английском. Его стиль был изящным, элегантным и прозрачным, и его произношение, возможно, более правильным, чем любого другого публичного оратора в Шотландии в то время. Я слушал его заключительную лекцию в конце сессии 1757 г., и я полагаю, что никогда до того не был затронут силой и красотой изящного дискурса. Цель его обращения состояла в том, чтобы способствовать улучшению в изучении анатомии студентами и проявить свидетельство мудрости, силы и безграничной благости Творца, которого в заключение он умолял с великой торжественностью словами мудреца… Слава и успех д-ра Монро подсказали прево Драммонду, долгое время председательствовавшему в городском совете[645] (патроны университета), что благополучие города и университета, равно как и страны в целом, могло бы быть в значительной степени достигнуто должной заботой в назначениях на медицинские кафедры, которые, как он предлагал, должны быть заполнены самыми пригодными людьми, независимо от их личного влияния[646]. Основание большой Медицинской школы в Эдинбурге дало стимул этой попытке, так как Королевская больница, обязанная своим существованием патриотичному магистрату, недавно расширила свои возможности как с точки зрения медицинского опыта, так и образования в городе. Его либеральный план осуществления патроната был принят, различные отрасли медицинского образования были успешно обеспечены преподавателями, наиболее достойными и прославившимися на их собственных факультетах, резко возросло количество студентов, и Эдинбургский университет стал наиболее славной школой медицинского образования в Европе. Д-р Робертсон стал во главе университета в 1761 г.[647] Блеск его имени, вместе с его рвением в развитии интересов и славы университета, способствовали ускорению общего улучшения, которое сохранило в Эдинбурге преподавательский состав почти в каждой отрасли науки и гуманитарного знания, игравших немаловажную роль в столице Шотландии.

В период моей первой сессии в университете умер мой отец (8 февраля 1757) на 66-м году жизни. Будучи преданным наследником доброго имени отца, я никогда не перестану хранить живые воспоминания о его многих добродетелях.

Из некоторых, свежих в моей памяти воспоминаний, могу упомянуть об одной, возможно, наиболее заметной черте в характере моего отца – а именно его живой симпатии к тем из его соседей, которых постигало несчастье или неблагоприятные обстоятельства. Это может пролить определенный свет на состояние общества того времени. Единственный оставшийся в живых представитель старинной семьи Уитслейдов был в Хейвике врачом, но никогда не имел много работы. Состарившись и одряхлев, он потерял, возможно, всех пациентов, кроме семьи моего отца, и впал в крайнюю нужду. С тех пор, как я себя помню, он был гостем моего отца каждый вечер за ужином; и кусочек мяса был всегда припасен для «доктора Роберта» – как его обычно называли люди. Еда и молоко в насколько только можно деликатной форме препровождались его жене. К счастью, у него не было детей. Как бы извиняясь перед семьей за то, что можно было расценить как чрезмерную благотворительность, отец обычно пользовался случаем упомянуть, насколько добр был отец «доктора Роберта» к моему дедушке после того, как он был лишен Революцией поместья. Но замечательным также было то, что его пенсионер был настолько фанатично привержен епископату и якобитам, что он никогда не входил в церковь моего отца и, сидя за его столом, пускался в инвективы против пресвитериан и вигов, как бы нарочно с целью упрекнуть своего благодетеля за конформизм, при этом пользуясь вознаграждением, которое служило для его собственного существования. Помимо благотворительности моего отца, д-р Роберт не имел иных источников существования, кроме случайных скудных пожертвований от нескольких джентльменов графства, приходившихся ему дальними родственниками; и эти пожертвования были подсказаны моим отцом и передавались через его руки. Я никогда не забуду фигуры доктора. Это был благообразный человек, выглядевший как развалина, высокий, худой, являвший собой олицетворение голода и уныния.

Я не буду стараться долго описывать своего отца. Его характер был отмечен и почитаем подавляющим большинством всех тех, кто знал его. Его отличало сердечное отвращение к лицемерию. Никакие соображения никогда не удерживали его от выражения презрения к любому, невзирая на его статус или влияние, кто бы запятнал себя недостойным поведением. Он был привязан с энтузиазмом к своим друзьям – и не скупился ни на труд, ни на расходы, если он мог защитить их интересы. Он действительно был расположен помогать всеми силами, которыми располагал, всем тем, кто претендовал на его добрые дела; и особенно проявлял свои усилия в открытии пути фортуны многим одаренным молодым людям, которые могли бы остаться в сумерках, если бы не его усилия. Я и сам имел возможность узнать, насколько он придерживался исполнения тайного долга. Он был одарен редкой бодростью духа и наслаждался больше, чем любой известный мне человек в его преклонном возрасте обществом молодых людей, счастью которых он был бы рад поспособствовать, часто принимая многих из них в своем доме на вечерах музыки и танцев и других увеселений, подходящих для их возраста и вкуса. Его гостеприимство была поистине баснословным. Его дом был всегда открыт для друзей по церкви и молодых людей, преданных церкви. Я вспоминаю, что по традиции каждый раз в базарный день несколько джентльменов и фермеров, живущих по соседству, собирались пообедать в доме пастора, и многие, бывавшие частыми гостями моего отца по этому и другим поводам, говорили мне о сердечной приветливости, с коей их всегда принимали. Он пользовался глубоким уважением по своим профессиональным качествам. Его речи, многие из которых сохранились (хотя он обычно проповедовал без заранее подготовленного текста), в большинстве своем практического и описательного свойства, были составлены в манере Кларка и Тилотсона, его любимых авторов. Он был хорошо начитан в истории, хотя и имел сильные пристрастия к династии Стюартов, пользуясь авторитетом среди соседей во всех вопросах, относящихся к истории Шотландии. Его другие гениальные свойства, талант собеседника и неистощимый юмор, который он искусно и к месту применял, завоевали ему уважение в обществе со стороны друзей и знакомых, как сходного с ним положения, так и лиц более высокого ранга, которых у него было много.

Я уже говорил о гостеприимстве моего отца. Читателю может показаться любопытным узнать о способах развлечений, обычных в семьях, подобных его, в период, о котором я пишу сейчас. [Большая] компания редко приглашалась за стол. Я припоминаю только два или три случая, когда подобные обеды проходили в доме моего отца. Несколько соседей приглашались на увеселения такого рода после предварительного закалывания теленка, засаливаемого на зиму, когда свежее мясо невозможно было достать на рынке. Этот обед назывался «обедом из ребрышек» (sparerib dinner), так как главным блюдом на столе считался ростбиф из порции телятины. Другой официальный обед происходил в каждой семье в один из праздников в начале или в конце года. Часто приходили нежданные гости, которые принимались с радостью. В доме моего отца подобные увеселения были не дорогостоящими, а добрыми и солидными. Обычными напитками были крепкий эль, с небольшим стаканом бренди, на более официальных обедах – пунш из красного вина. Ром и виски только начали вводиться, но мой отец, помню, протестовал против этой практики как новшества и, когда кто-либо из его посетителей предпочитал пунш, лишь тогда он посылал к бакалейщику за бутылкой рома.