Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 118)
Имейте в виду, что собственное развлечение было главным мотивом моего автобиографического начинания и главной целью, которой я хотел достичь, берясь за него. В качестве оправдания того, что может оказаться нагромождением незначительных событий и замечаний, я желал бы также отметить, что сведения о тех делах, которые в силу своей известности оказываются слишком мелкими, чтобы привлечь внимание современного историка, приобретают ценность, по крайней мере, в следующем поколении.
Я происхожу из древнего семейства Сомервиллей из Камбуснета, которое было ветвью рода Сомервиллей из Друма, получившего дворянство в 1424 г. В конце XVII столетия представитель рода Камбуснетов получил титул Корхауз после унаследования состояния Камбуснетов. Мой дедушка был одним из его сыновей. После смерти Джорджа Сомервилля Корхауза 50 лет назад я стал единственным представителем мужского пола в семье. Мой дед получил церковное образование и был назначен в приход в Кеверсе епископом Глазго в 1674 г. Епископат был устойчивой формой церковной структуры в то время. Он (епископ) отказался или был лишен бенефиция после Революции, и, насколько я слышал от моего отца, это событие нельзя отнести на счет религиозных колебаний или возражений по поводу пресвитерианской формы церковного управления, но, приняв клятву верности королю Якову, он полагал, что не сможет сознательно выражать свою лояльность королю Вильгельму. Дед умер в расцвете сил в Хоувике, где он продолжал исполнять свои обязанности священника, посещаемый теми, кто оставался верен епископату и предан королю Якову, среди которых было несколько джентльменов из самых родовитых семей страны[640].
После смерти моего дедушки его вдова с детьми – моим отцом и двумя дочерьми, которые все были несовершеннолетними, – переехала в Ист Лотиан, чтобы быть поближе к брату, г-ну Бернсайду, который женился на наследнице Уайтлоу и взял ее имя. Мой отец был внутренне предрасположен к служению в церкви, и после посещения лекций в Эдинбургском университете он некоторое время работал учителем в семье лорда Элибанка, жившей по соседству и связанной близким родством с Уайтлоу. В 1720 г. он получил разрешение проповедовать и стал вхож в семью лорда Сомервилла, где он оказался посвящен в важнейшие дела лорда до назначения священником Хоувика в 1731 г.
Мой отец женился в марте 1732 г. Я был пятым ребенком в семье, родился 26 февраля 1741 г. Моя мать была единственным ребенком г-на Грирсона, священника в Квинсферри, в приходе Линлитгоу, и жила со своей овдовевшей матерью в Даклейте, вблизи Друма, где мой отец был ей представлен. Тогда, как мне сообщали многие, кто хорошо помнил ее, ее оценивали как первую красавицу Даклейта. Она унаследовала от отца 500 фунтов, что в то время рассматривалось как щедрое обеспечение для лица ее статуса. Я мало помню о моей матери, которую к великой скорби я потерял на восьмом году жизни – 10 июня 1749 г., – кроме того, что она учила меня читать молитвы каждое утро в постели и слушала, как я читал главы из Библии, когда ей позволяло здоровье. Есть такие фрагменты Св. Писания, которые я никогда не прочитываю до сегодняшнего дня без воспоминания о ее образе и взгляде, когда она сидела в кресле, а я читал ей. Ее все любили в семье и ценили все, кто знал ее, за ее здравый смысл, приветливость и редкостную щедрость по отношению к бедным соседям и замечательную веселость духа в периоды передышки между приступами жестокой болезни, в течение многих лет гнетущей ее.
Посещая сначала английскую, а затем среднюю школу в Хевике, я был направлен в июне 1752 г. в школу в Дансе под опеку моего родственника г-на Диксона[641]. Хотя это событие и отдалило меня от общения с моим любимым отцом, которым я больше не имел счастья наслаждаться в течение сколько-нибудь продолжительного времени, я имею основание утверждать, что оно пошло мне на пользу в последующий период моей жизни. Как к единственному сыну ко мне относились с чрезмерной снисходительностью, которая, если бы продлилась, могла бы усугубить трудности, с коими я был обречен столкнуться, и могла бы сделать меня непригодным для усилий, которые мне пришлось совершить вследствие потери отца в юности. Господин Круишанк заслужил высокую репутацию прекрасного преподавателя древних языков. Как его методика обучения, так и поведение – я имею в виду в стенах школы – по зрелому размышлению не давали основание для подобной оценки. В течение слишком продолжительного времени он ограничивал учащихся рабским использованием переводов. Кордерий, «Диалоги» Эразма и Корнелий Непот с параллельным латинским и английским текстом были его первыми школьными учебниками; и когда комментарии Цезаря, «Метаморфозы» Овидия и пр. тексты, не сопровождаемые переводом, попали в наши руки, он читал и переводил весь урок, не оставляя ни малейшей его части для упражнения учащихся. Его манера преподавания была капризной и часто пристрастной. Он не знал, что преподавание должно было воспитывать здоровые амбиции в учениках похвалой и наградами; и, когда он воздерживался от применения кнута, он преследовал учеников не менее сурово насмешками, которые для застенчивых мальчиков были более мучительными, чем розги. Но наиболее тяжким обвинением, которое я должен выдвинуть против моего старого наставника, является не только отсутствие религиозного принципа в воспитании и небрежение им, но и выставление этого недостатка напоказ: подшучивания, что это неуместно, или непристойные насмешки и иносказательные намеки на определенные места Священной истории и доктрину откровения, слишком очевидные, чтобы не быть понятыми учениками. Укрепленный впечатлениями благочестивого образования, я благодарю Господа, что этот недостаток никогда не вызывал в моем уме какого-либо иного чувства, чем чувства досады и страха. Но на некоторых из моих соучеников такая манера производила иное и более губительное действие; и в их эмоциях в пору зрелости я обнаружил зерна скептицизма и неверия, которые заронились в их сердца до того, как они сумели осознать их опасность.
В ноябре 1756 г. я поступил в Эдинбургский университет. С моего времени это учреждение сильно продвинулось по характеру и уровню преподавания. На самом деле за время моей долгой жизни в образовательных учреждениях страны было введено много улучшений, но ни в одном из них прогресс не стал заметен более, чем в Эдинбургском университете.
В первую сессию я посещал публичный, или первый греческий, класс, и второй, или индивидуальный, латинский, как они тогда назывались, и первый элементарный класс математики, во вторую – логику, индивидуальный греческий и второй класс математики, в третью занятия по натуральной и моральной философии, параллельно я записался студентом богословского отделения[642].
Господин Хантер, профессор греческого языка, почитался в то время за лучшего знатока древних языков в Шотландии. Его методика преподавания мало отличалась от приемов обучения большинства школьных учителей.
Господин Джордж, который вел занятия по латыни, не только был совершенным знатоком этого языка, но обладал корректностью и рафинированным вкусом, позволявшими ему, посредством суждения и доброго отношения, направлять его учеников, чтобы они могли оценить характерные красоты классических языков. Он не вдавался глубоко в критические дискуссии и не уделял так много внимания, как его предшественники, древней истории, географии, стихосложению и другим предметам, более или менее связанным с литературой древнего Рима. Занятия по латыни посещались немногими. Больше половины студентов начинали свое обучение с греческого, многие другие с логики, и в результате многие оказались слабы в классической образованности[643].
В год моего посещения занятий по натуральной философии тогдашний профессор по этому предмету д-р Джон Стюарт опасно заболел и вскоре посчитал необходимым оставить свой пост. Д-р Мэтью Стюарт, профессор математики, занял его место и ограничился полностью математическими изложениями, за которыми могли следить лишь немногие студенты. Поэтому мы извлекали больше развлечения, нежели знаний, из демонстрации экспериментов, со знанием дела показываемых мистером Недалеким.
Даже на своей собственной кафедре, хотя он был, возможно, первым математиком в свое время, как явствует из его публикаций, Мэтью Стюарт оказался не соответствующим своей квалификации преподавателя. Он не мог отклониться от стандарта совершенной науки или сообразоваться со способностями своих учеников. Кроме того, он был по характеру столь робким и чувствительным человеком, что малейшее нарушение порядка или проявление грубости выводило его из себя. Плохое поведение любого из этих мальчиков, коими были большинство из учеников, вместо порицания вызывало у профессора смущение, как у ребенка. За исключением тех, которые пользовались помощью частных преподавателей, и тех, которые имели естественную склонность к математике, никто из студентов в мое время не стали мастерами в области доказательств и не смогли извлечь какого-либо значительного математического знания, посещая публичные занятия.
Курс моральной философии также посещался плохо, и часто его пропускали все вместе, даже студенты, готовившие себя к гуманитарным специальностям. Должность профессора считалась синекурой и не требовала усилий в сфере преподавания. Лекции г-на Белфора состояли из ряда отрывочных иллюстраций текста Пуффендорфа «О гражданском праве» («De iure civilis»). Из этого описания я должен вспомнить несколько, не более шести, лекций, тщательно сочиненных, которые читались нам к концу сессии, и они были настолько популярными, что я помню студентов, которые в год моего посещения просили об их повторении – просьба, с которой профессор имел любезность посчитаться, по крайней мере отчасти. Они были задуманы, чтобы опровергнуть учения, содержащиеся в некоторых эссе Юма, тогда часто читаемых, особенно о роли активных сил, причинах и следствии, свободе и необходимости. С тех пор эти лекции публиковались, и они показывают, что профессор Белфор не был лишен философской эрудиции и таланта элегантного сочинителя.